Она закрыла глаза и погрузилась в грезы. Ее фотографии уже появлялись в газетах. Особенно ей нравилась та большая, помещенная на первой странице под заголовком: «Певица, которая выходит замуж за Хантли Камерона». Но тут вдруг раздался звонок.
Она уже не чувствовала себя униженной, слыша звонок. Она смирилась с мыслью, что ее, как прислугу, вызывают. Даллас открыла дверь и направилась к апартаментам Хантли по другую сторону лестницы.
А за семь тысяч миль отсюда, в маленькой убогой комнатенке беспокойно металась во сне Соуха. Близился рассвет, почти всю ночь она провела без сна, вспоминая Келлера и заливаясь слезами. Прошло более двух недель, как он уехал, а она не получила от него ни весточки. О нем напоминали лишь сверток старой одежды в ящике комода и полупустая пачка сигарет, которую она хранила как сокровище. Каждую неделю приходили деньги, но Соуха брала из них только на еду, а остальные копила, чтобы вернуть Келлеру. Ничто не могло бы заставить ее поверить, что он может не вернуться. Даже просыпалась от кошмарных снов, не в силах досмотреть их до конца, потому что боль становилась невыносимой.
После его отъезда она старалась не сидеть сложа руки. Убрала комнату, купила большой кусок материи и принялась шить ему халат.
Это была единственная роскошь, которую она себе позволила. Она выбрала шелк яркой расцветки и пока шила, время шло незаметно. Ему понравится халат. Она видела такие в витринах дорогих магазинов, торгующих мужской одеждой, и была уверена, что ничего подобного у него никогда не было. Она не знала, в каких случаях носят такие красивые вещи, но долго простояла перед витриной, разглядывая, как сшит халат, а потом дома постаралась скопировать его.
Халат был готов. Он висел на спинке стула, ожидая, когда Келлер вернется и наденет его. Соухе нравилось смотреть на него, перед тем как потушить свет. Халат стал ее талисманом. Если любовь способна преодолевать расстояния, то и тоска ее должна обязательно дойти до Келлера, где бы он ни был, и заставить его вернуться.
Она долго ворочалась, но перед рассветом забылась сном и не слышала, как в двери повернулась ручка. По лестнице, крадучись словно кошка, охотящаяся за птичкой, поднялся мужчина. Он двигался бесшумно, темнота поглотила его тень. Ему выдали вперед пятьдесят ливанских фунтов и обещали еще пятьдесят. Вокруг правой руки у него был намотан тонкий узловатый шнур — орудие его ремесла. Чтобы не было ни шума, ни борьбы, не осталось никаких следов. Таковы были инструкции. Можно взять, что захочет, чтобы было похоже на убийство с целью ограбления.
Возле двери он остановился и прислушался. Два дня он следил за домом, чтобы увидеть девчонку и удостовериться, что у нее нет мужчины. Но может оказаться, что по ночам к ней приходит кто-нибудь из соседей. Он приставил к двери ухо, пытаясь различить ее дыхание. Ничего не слышно. Если она одна, он удушит ее и через пять минут будет уже на улице. Если же в комнате есть кто-то еще, придется прийти на следующую ночь, и так до тех пор, пока он не застанет ее одну.
Он нажал на ручку и толкнул дверь. Ручка повернулась, но дверь не открылась. Келлер приказал Соухе запираться на ночь. Она никогда в жизни не спала с запертой дверью, но раз Келлер велел, она послушно выполняла его наказ. Мужчина за дверью еще раз нажал на дверь, надеясь, что ее просто заело, но дверь не поддавалась. Она была заперта.
Он аккуратно свернул шнурок и спрятал его в карман. Послав по-арабски своей жертве проклятие, он так же крадучись спустился с лестницы. Придется изменить тактику. Жаль, выполнить задачу становилось опаснее.
Небо посветлело, на горизонте показались первые красно-золотистые проблески рассвета, но солнце еще не вышло из-за моря. Мужчина вприпрыжку побежал к набережной, плотнее запахивая плащ от пронизывающего ветра. Он был голоден, а до нищенского лагеря беженцев, где он жил с семьей, был еще час ходьбы. Он был зол и мрачен из-за неудачи. Ему надо было кормить двенадцать человек и оберегать их жалкую лачугу от посягательств других беженцев, не имевших крыши над головой. Сейчас эта девчонка была бы уже мертва. Он переждет день и завтра рано утром наведается к ней еще. Можно спрятаться у нее в комнате, когда она выйдет.
Даллас уже сидела на коленях у Хантли, когда раздался стук в дверь. Хантли не торопил события, он был в добром расположении духа. Разрешал Даллас целовать себя, называть ласковыми именами. Одной рукой он прижимал ее к себе, а в другой держал огромный бокал с виски. Услышав стук в дверь, Даллас не поверила своим ушам. Хантли тоже. Была полночь. Кто осмелился потревожить его в такой час, не предупредив заранее по внутреннему телефону? Хантли слегка подтолкнул Даллас:
— Иди посмотри, кто это.
«Ну, если это кто-то из слуг, — возмущенно думала Даллас, — или этот болван-дворецкий, я заставлю старикана всех их выкинуть на улицу. Я им покажу, как врываться сюда! Надо же, все так хорошо складывалось...»
— Извини за беспокойство, Даллас, но мне необходимо поговорить с дядей.
Даллас была так удивлена, увидев Элизабет, что даже дверь не закрыла.
— Он устал, — шепнула она. — И никого, кроме меня, не хочет видеть. Уходи, дорогая, пожалуйста.
— Что ты, черт возьми, стоишь там в дверях? — крикнул Хантли. — Кто это?
Даллас не осмелилась солгать:
— Это Элизабет, милый. Она хочет поговорить с тобой.
Ну вот и все, больше ей ничего сегодня не светит. Сейчас Элизабет войдет, и заранее можно сказать, чем это кончится. Глаза Даллас наполнились слезами.
— Давай вытряхивайся! — как она и ожидала, приказал ей Хантли. Вот так с ней всю жизнь обращаются мужчины. «Иди сюда, детка; ложись; ну, давай, детка; ладно, а теперь вытряхивайся». Даллас смотрела на Элизабет. Это она лишила ее возможности побыть с Хантли и, может быть, теперь на месяцы. Даллас вышла.
— Извини, что потревожила тебя. Бедняжка Даллас так расстроилась.
— А, плевать! Входи и закрывай дверь. Старики боятся сквозняков.
Элизабет нерешительно прошла в комнату. В халате Хантли казался совсем старым. Но тут Элизабет вспомнила, чему она помешала, и презрительное словцо, которое он бросил Даллас: «Вытряхивайся».