— Мне тоже по фигу.
— Большинством голосов «за», — кивнула Капитан. — Хорошо. Вечером после того, как погрузим припасы, мы их заберём.
— Тогда до вечера, — кивнул Хаз и, развернувшись, ушёл.
Вот так, собственно, и начались все наши дальнейшие неприятности и неудобства.
Я осторожно потрогал воду носком. Холодновато, но вполне терпимо. Ругнувшись, я залез в бадью и тяжело выдохнул.
Ругался я не из-за еле тёплой воды, а того, что вообще-то сегодня была моя очередь мыться первым, но из-за завышенной требовательности тех трёх коров мне пришлось идти в ванну вторым, после младшей дочери. Впрочем, вода оказалась почти даже чистой. Уж точно почище, чем после близнецов и Крога.
Негигиенично? Ну да, ну да… А что делать, если лишняя вода могла сказаться на грузоподъёмности и скорости дирижабля? Поэтому приходилось мыться одной и той же водой, да ещё и раз в неделю. Обычно команда делилась на две половины: в первой были девушки и кто-то из мужчин, во второй остальные четыре мужика. У каждой четвёрки своя вода, очередь водных процедур определяется… хм… ну да, по очереди — если ты был четвёртым, то становишься первым и так далее. Заразных у нас нет, так что только голову под воду не окунать, и никаких неудобств не будет. Для головы — и ещё для того, чтобы ополоснуться от мыла после мытья — есть персональное ведро чистой воды. Всё равно, конечно, не очень приятно, но после пары недель вообще без мытья вся брезгливость исчезает бесследно.
Обычно первой в ванну ходила только Капитан. Но сейчас и ей пришлось подвинуться — богатенькие матроны по установленной очереди мыться не желали, только первыми. Я всецело поддерживал Авера, который бурчал, что их лучше заткнуть. «Они два месяца вообще не мылись» добавлял он каждый раз, но шеф напомнила, что требование клиента — закон. Ну и пообещала накинуть по сто кредитов к зарплате за неудобства.
Я похлопал по поверхности воды, разгоняя редкую мыльную пену, взялся за кусок мутно-коричневой субстанции, воняющей какой-то дрянью, и энергично принялся натирать ей волосы, надеясь выжать достаточно пены, чтобы помыть порядком отросшие за последнее время патлы. К такому тоже можно быстро привыкнуть.
Сто кредитов будут совсем не лишними. Моему долгу они, конечно, как слону дробина, но всё же. Но заплати шеф хоть дополнительную тысячу, я бы предпочёл вышвырнуть этих трёх мадам. Иногда мне мерещились их крики или, скорее, поросячий визг, который они издавали бы во время полёта.
Я не сказал, что обязательным условием выдворения пассажирова был набор достаточной высоты над землёй?
Всё началось ещё с того момента, когда работорговцы привезли их на крытой повозке к нашему дирижаблю. К тому времени мы как раз заканчивали погрузку говяжьих консервов — запас сухарей, овощей, круп и питьевой воды уже стоял в хранилищах — и готовились таскать на погрузочную платформу ящики с патронами.
Подождать, пока мы закончим погрузку, эти сучки согласились (как потом оказалось, из-за того, что платформа запачкалась), так что с начала мы решили, что всё будет тип-топ. Правда, когда Орайе и Эмене пришлось после погрузки с четверть часа отдраивать платформу, кое-какие опасения у нас уже появились.
Потом все три коровы орали, как дуры, пока их поднимали. Нет, я всё понимаю, дирижабль находился на высоте семидесяти-восьмидесяти метров над землёй, но платформа имеет длину и ширину в три метра, так что втроём-то там уместиться можно без проблем. И уж точно найти на ней место, откуда не будет видно землю, если сесть. Но им было страшно! Платформу надо было поднимать медленнее, не так сильно дёргать, убрать ветер, который её раскачивает.
Я, в это время поднимающийся по не закреплённой снизу верёвочной лестнице (человек вообще быстро ко всему привыкает, даже если эту лестницу раскачивает нехилый ветер), осознал: путешествие на остров будет непростым.
Но я тогда не предполагал, насколько.
Мясо к обеду надо подавать только свежее. Кашу мы не будем. Где яйца и масло на завтрак? Ах, у вас ещё и свежего хлеба нет? Нет, сухари мы не будем. Где свежие овощи? Я не буду жрать сушёную картошку. И морковку тоже. Где кофе? Почему только чай? Почему к обеду не подали бокал вина? Хочу свежего молока.
Мне надо отдельную каюту! Каюту, а не вонючий склад! Почему кровать такая твёрдая?! Одеяло тонкое! Подушка твёрдая! Пол холодный! Где моя ванна? Почему нет тапочек? Где мой халат?
Я выругался и принялся тереть голову с утроенной силой. Эти засранки меня-то достали за последние три дня, а чего уж говорить об Эмене, которая ежедневно получала выговоры за «отвратительные обеды, которые можно подавать только свиньям»? В общем, жизнь у нас стала не сахар.
— Чего ругаешься? — раздался рядом хрипловатый женский голос.
Я вздрогнул. Осторожно плеснул в лицо воду, наплевав на то, что в ней уже мылись, и выглянул из бадьи.
Оправдались самые наихудшие мои опасения. В одном коротком халате, не особо скрывающем колыхающиеся, как желе, «прелести», в дверях ванной стояла самая старшая наша пассажирка (как их всех звали, я вообще не хотел запоминать). И это при том, что я её очередь мыться должна была настать после смены и нагрева воды, то есть через пару часов.
— В… в глаз пена попала, — заикнувшись, сказал я.
— Хочешь, помогу тебе её вымыть? Или потереть тебе спинку? Тебе понравится, мой мальчик.
— Я уже помылся, — скороговоркой произнёс я, лихорадочно раздумывая, что делать дальше. Сидеть в ванной дальше? Чёрт, не хочу я, чтобы эта коровятина на меня пялилась! Но ведь она может это неправильно истолковать. Встать и свалить? Так она и это может понять неправильно!
Но пассажирка решила всё за меня. Она распахнула халат и шагнула к бадье.
— Я знаю, тебе нравятся зрелые женщины, — сказала она.
Вот уж не знаю, как я выпрыгнул из бадьи и увернулся от её объятий (наверное, сколький от мыла был), но мне даже почти удалось опрокинуть на себя ведро воды (вылил я его себе куда-то в область поясницы) и, закутавшись в полотенце, рвануть к выходу, подхватив на ходу мокрые вещи и сунув их подмышку. Выскочив из двери, я столкнулся с Крогом.
— О, а я-то думал, что тебя опять битый час ждать придётся, — обрадовано пробурчал механик. — Погоди, а ты чего весь в пене?
— Беги! — прошипел я и рванул дальше по коридору.
Но Крог, кажется, меня не понял. Он посмотрел мне вслед, пожал плечами и зашёл в ванну.
Через полчаса он пришёл ко мне на склад и уселся рядом на гамак, вытирая полотенцем мокрые волосы. Я сунул ему сигареты.
— А вообще, знаешь, неплохо, — сказал механик, глубоко затягиваясь. — И, главное, неожиданно. Молодой ты ещё.
Я в ответ пробурчал что-то невнятное.
Глава двенадцатая
Следующие два дня я таскал ящики в большом ангаре. Машину пришлось немного захламить, но пока это было не так и важно. Моей целью являлся коридор длиной в пятнадцать метров, и я этой цели достиг. Так что весь шестой день я усиленно тренировался в стрельбе, правда, без оптического прицела. Да и какой прицел при стрельбе на расстояние в полтора десятка метров.
И без прицела у меня получалось стрелять куда лучше, чем раньше. Выстрелы ложились довольно кучно, так что Капитан даже осталась довольна. Спать я отправился с приподнятым настроением. К тому же, назавтра мы наконец-то должны были распрощаться с пассажирами, к которым даже уже относительно привыкли. Больше всего привык Крог, он даже как-то раз заявил, что, быть может, не стоит никуда торопиться, а то топлива много уходит. Капитан сказала, что в таком случае ему придётся поставить себе машину на ручном ходу.
— А то у тебя слишком много энергии в последнее время, — добавила она. — Эти же три суки и дня лишнего не задержатся у меня на корабле.
Уже к ночи длинный песчаный берег сменился свинцовой гладью океана. Ветер стал ещё более влажным и неприятным.
Вообще, ближе к океану местность стала куда более густонаселённой. Мы пролетали над деревеньками, городишками, хуторками. Огромные пустыри, заваленные грудами железного хлама, стали встречаться всё реже. Но здешние поселения навевали ещё больше тоски, чем покинутые поля боёв. Хуторки, ощетинившиеся колючей проволокой, с узкими дырами в металле стен вместо окон и дулами пулемётов вместо украшений. Утыканные виселицами и смотровыми башнями грязные деревеньки с тощими людьми, плюющимися вслед нашему дирижаблю. Вшивые городишки с рядами голгоф, где, несмотря на крохотные размеры, обязательно имелся невольничий рынок.