- Перепугался.
- Перепугаешься… - грустно усмехнулся Дешин.
Каиров будто через силу подошел к стене, всем своим видом показывая, что ему нездоровится. Пощупал рукой батарею. Спросил:
- И сколько же ты бегал?
- Двое суток.
- Вышка тебе за дезертирство.
- Не помилуют, думаешь?
- За других решать трудно.
- Это верно… - Дешин делал затяжки часто-часто, будто его торопили.
- А тот, друг майора, не приходил? - поинтересовался Каиров.
- Нет. Не приходил.
- И кто он, не знаешь?
- Мне это без надобности.
- Зря… Я вот из твоего рассказа не разберу, когда же ты майора задавил?
- Сам не пойму. Вот думал, думал… Если только он когда слез, - может, пошел за обочину помочиться. А я тут сворачивать в тупик стал, фары не включая. И, может, задел его. Потом протащил…
- Да. Незавидное у тебя положение, - Каиров отвернулся к стене и несколько раз ударил ключом по батарее.
Через минуту в коридоре послышались торопливые шаги и кто-то громко спросил:
- Где сантехник будет?
- В шестой!
Открылась дверь. Запыхавшийся выводной сказал:
- Товарищ мастер! Быстрей в котельную, там трубу прорвало!
ТАТЬЯНА, ПОМНИШЬ ДНИ ЗОЛОТЫЕ…
Старый шкипер Пантелеймон Миронович Обмоткин, впервые увидевший свою родную внучку Татьяну, когда ей пошел шестнадцатый годок, назидательно произнес: «Красива. Слишком красива! А красота, как и выпивка, хороша в меру». Дед ходил по многим морям, обметал клешами набережные Марселя, Сингапура, Шанхая… Ни один даже самый большой танкер в мире не вместил бы в себя столько спиртных напитков, сколько выпил Пантелеймон Миронович за сорок лет плаванья. Виски, ром, джин, водка, коньяк… Эх, да разве перечислишь.
- Я много раз изменял своей жене, - говорил старый шкипер. - Вот почему мне достаточно взглянуть на молодую девицу - и я лучше всякой ворожеи определю, что из нее получится.
Татьяне запомнилась встреча с дедом. Многое из времен юности позабылось, схлынуло, не оставив в памяти следа, так скатывается малая вода, успевшая только лизнуть берег да пошелестеть галькой. Но приезд деда она помнила ясно, точно это было вчера, а не девять лет назад - в тридцать пятом году. Считалось, что дед живет в Одессе. Там жила и бабка. Но потом бабка умерла. Она попала под машину «Скорой помощи». И Татьяна считала и до сих пор считает кончину бабки непростительной глупостью. О деде она много слышала. Представляла его высоким и сильным. И красивым, потому как милые родственники, все без исключения, заявляли, что Татьяна похожа на деда.
Очень радостно было отметить - дед оправдал ее лучшие ожидания. И рост, и осанка, и глаза деда могли украсить любого мужчину. Вот только старым был дед. И лицо его было морщинистым и коричневым, словно кожа портфеля.
Пантелеймон Миронович привез внучке подарки. К сожалению, он не знал ее роста, полноты. И все платья оказались в груди тесными Татьяне, а белье - велико. Но последнее не так уж страшно. Важно, какое это было белье, какие умопомрачительные гарнитуры!
Татьяна догадалась, что, конечно же, не внучке покупал их в Гонконге дед. Но по какой-то причине они не дошли по назначению. Татьяна благодарила судьбу за это.
Весна. 1937 год. Татьяна заканчивает десятилетку. Последняя четверть. Пора надежд, ожиданий. Правда, в классном журнале против фамилии Тани стоит некрасивое слово «пос.». Ну и что? Посредственно - тоже государственная отметка. На «хорошо» и «отлично» пусть страшненькие учатся. Им нужнее…
Цветет белая акация. Каждую весну цветет. Кажется, и привыкнуть можно. Но так только кажется… А вот потеплеет земля, засинеет небо, словно подрисованное. И море - разноцветная клумба напоит запахами воздух. Тогда смотри на ветки акации. Скоро появятся белые гроздья. И к запахам моря прибавится еще один, приятный-приятный… Он вносит в душу смятение, будит мечты…
Каждый мечтает о своем: один хочет покорить горную вершину, другой - написать оперу, третий - получить толковую специальность…
Татьяна мечтала попасть в ресторан «Интурист». Она не задумывалась над тем, сдаст ли экзамены за десятилетку или нет, выйдет ли замуж или нет, станет ли в будущем доктором или пожарником. Ей было глубоко безразлично все это. Она могла бы мечтать о красивом платье, о лакированных туфлях. Но и шелковое платье, и модельные туфли, покрытые черным лаком, и даже тончайшее нижнее белье из Гонконга у нее были. Предметом ее устремлений стал ресторан «Интурист».
Он голубел невдалеке от набережной, между городским парком культуры и отдыха и Домом моряков. Его обвитые глицинией террасы казались наполненными особой таинственной жизнью, где царствовали официанты в накрахмаленных куртках и вечерами играл золототрубый джаз.
Женщины с улыбками и без оных поднимались по широким ступеням. Женщин поддерживали мужчины. А ступени поддерживали выбеленные колонны. Они были вылеплены в форме ваз. Поэтому в каждой чаше росли розовые лохматые цветы, названием которых Татьяна не интересовалась.
Гуляя с подругами близ ресторана, Татьяна, словно воздушный шар, свободная от всякой тяжести и прежде всего от тяжести предрассудков, с тоскливой завистью смотрела вслед входящим и выходящим парам. И думала, что когда-нибудь и для нее начнется настоящая жизнь. Начнется именно в ресторане «Интурист».
Это правильно, что человек - кузнец своего счастья. Это правильно: кто ищет, тот всегда найдет.
Парень был рослый. И мышцы у него играли под загорелой кожей, когда он лег на песок, а потом повернулся на бок и стал пристально разглядывать Татьяну. Она тоже лежала на песке. В сине-белом купальнике. А на парне были не черные сатиновые трусы, в которых обычно на пляже загорали местные ребята, а узкие пурпурные плавки с ярко-желтой тесемкой по краям и на боку. Татьяна поняла, что парень с корабля. И покраснела, как умеют краснеть еще не испорченные девочки, считая, что моряк неприлично долго разглядывает ее грудь.
- Где вы успели так загореть? - спросил парень.
- На крыше, - ответила Татьяна.
- Удивительно. Откройте секрет.
- Никакого секрета нет. С марта месяца ежедневно забираюсь на крышу сарая. Лежу там минут сорок, тридцать…
- Барсуков, - представился парень и спросил, как ее зовут.
Она ответила… Вообще, если смотреть со стороны, все было предельно обыкновенно. Тысячи, а может, десятки, сотни тысяч людей знакомились вот так, между прочим, на этом берегу, а потом встречались еще и еще…
Вечером Татьяна сидела в ресторане «Интурист», и деловитый официант с перекинутой через руку салфеткой записывал огрызком карандаша то, что диктовал ему Барсуков. Они расположились у окна. Скатерть на столе была не такая свежая, как казалось с улицы. И соль вокруг прибора была просыпана, и перец тоже.
В центре зала за тремя сдвинутыми столиками - веселая компания моряков. Очень часто кто-то из них подходил к оркестру, шептался о чем-то со скрипачом, скомканная кредитка переходила из ладони в ладонь. И тогда скрипач громко объявлял:
- По заказу экипажа танкера «Дунай» исполняем любимую песню их дорогого и любимого боцмана…
Любимый боцман сидел к Татьяне спиной, и она не могла видеть его лицо, но решила, что он некрасивый. Боцман обожал народные песни. «Светит месяц» сменялся «Калинкой», а «Калинка» «Коробейниками». Наконец боцман соизволил послушать «Очи черные». И Барсуков пригласил Татьяну танцевать. Он водил как бог. Это решило все…
Увы! Первая любовь оказалась столь же недолговечной, как и морская волна.
Через десять дней Барсуков ушел в рейс, а она познакомилась со студентом юридического факультета Чирковым, который проходил практику в местном народном суде.
В первую же ночь 1938 года Татьяна стала его женой. Супружеское счастье могло быть долгим, не страдай Чирков застарелой навязчивой идеей. Он полагал, что его жена должна иметь высшее образование и стремиться к знаниям, словно речка к морю. Но увы! Татьяну прельщало другое русло. Оно виляло между магазинами, ресторанами, парикмахерскими. Однако материальный достаток практиканта оказался шаткой посудиной для такого извилистого пути.