Одна из тех баб, что привел Тихон, согнав старичка-родственника, села рядом с Афоней, навалилась грудью, смотрела туманно. Глаза у нее были большие, бесстыжие. Тихон на другом конце стола подмигивал, старался угодить молодому хозяину.
— Тебя как звать-то?
— В крещение Еленой, а так, как желаете, кавалер. Можно Анастасией…
— Красивая ты…
— Вы скажете…
— А муж твой где?
— Да в городе. Подался в отхожие…
— Красивая ты. — Афоня робко взял ее за руку. Ладонь у нее была жесткая, но выше запястья начиналась другая плоть, и, обнаружив это, он замер. Спросил: — Ты чья будешь, Елена?
— А зачем вам знать, кавалер?
— От мужа украду.
— Ох, чего захотел! — засмеялась. — Да я сама хочь сейчас! Ваш обычай бычий, а наш ум телячий. Женчины мы. Да помани какой дяденька, сей секунд и убегнем. Нашел от кого красть, от мужа-то… Ой, смеху с вами… Рассказали бы чего?
— Я в морях плавал, — сказал он.
Заезжий музыкант, косматый, с безумными глазами, дожевав кусок и вытерев губы, взял на колени гармошку, заиграл кадриль. Первая фигура — «Зимогорка»! Объявили. «Ходи, д-сени, ходи, д-печь, а хозяину негде д-лечь…»
— А в морях бабы есть? — спросила она.
— Не… На кораблях женщин не положено.
— Оно и видно. Боязливый вы, кавалер… Смелей надо.
Объявили вторую фигуру. «Эх, полоса ль моя, полосынька…» Дядья ударили сапогами в пол. «Эх, полоса ль моя, непаханая!» А когда стало совсем шумно и дымно и уж посуду начали бить, а Тихон кричал: «Будем танцен! Будем танцен, мадамы и господа! Танцен — приказ генерала!» — она сказала, жарко дыша ему в щеку: «Может, пойдем куда, кавалер?»
Отец слег в середине второго дня, лежал наверху, стонал. Васята в тазу мочил утиральники, клал ему на голову, чтоб не дай бог не помер.
Афанасий пошел в баню, отстегался веником, сидел пил чай и чувствовал себя необыкновенно сильным. Он был весел, решителен, перед ним открывались неясные, но заманчивые горизонты. И тепло ему было в душе. Он вспоминал ту женщину. В сером утреннем свете она одевалась в его комнате, он глядел на нее и удивлялся перемене, совершающейся перед ним. «Я тебя от мужа уведу», — сказал, еще весь во власти над ней. Просто так сказал. Она улыбнулась устало. Куда? Зачем? «Я баба рожалая, — сказал она, тихо наклоняясь над ним и целуя. — Увести меня нельзя. Поиграть можно…»
К вечеру, надев новенький полушубок, крытый зеленым сукном, он отправился в Сухоносово. Шел, не предполагая, какой ему будет конфуз. Он прихватил с собой кулек с мятными пряниками, с орехами, приготовил, что сказать Платону Андреевичу, когда высыплет на стол свой гостинец. «Откуда сладость?» — спросит сам Кузяев. «Дык ведь как положено…» — скажет Афоня, и это будет намек, что на сговоре всегда так. «По мне, и не надо бы свадьбы, да надо», — вот как он выразится, и Кузяев, понимая, что не чужой человек в дом пришел, а скоро зять, будет доволен. Усмехнется.
— Бог помощь. Хозяевам полное наше уважение, — сказал Афанасий, входя в кузяевскую горницу.
Вся семья в полном сборе сидела за столом. Обедали. Афанасий сдернул шапку, перекрестился на божницу. Друг Петруша в форменке при крестах сидел по правую руку от отца и показывал, как в Японии едят рис.
— Заходи, Афоня, гостем желанным, — засуетилась Аграфена Кондратьевна, поставила на стол чистую миску.
Афанасий скинул полушубок, сел рядом с Аннушкой.
— Здорово, — сказал ей отдельно, поудобней устраиваясь на лавке. — Здорово, красавица.
Аннушка была высокая, тоненькая, под белой кофточкой чуть угадывалась грудь. Совсем девчонка. А ну как бабой станет, глядишь, и тоже нальется, подумал Афанасий и сравнил ее с Еленой. Ну, да та была царица, и эта прутик вербный.
— Значит, жрут они ентот рис вот эдаким макаром, — продолжал Петруша.
— Господи!
— Повадно им…
— А самый ихний царь — тот ложкой, говорят, как мы. И генералы ихние и дворяне, те тоже ложками.
— Оттого имя Самамурай.
— Ага…
Афанасий взял Аннушку за локоток, чтоб побеседовать, но Аннушка нахохлилась, взглянула сердито, поднялась резко и ушла к себе за занавеску, оставив на столе, на клеенке, лужицу щей: Афанасий провел по лужице пальцем. Нескладно-то как все получилось!
Возникло некоторое замешательство, хотя, конечно, разговор не прекратился. Сделали вид, что никто ничего не заметил. Вышла девка и вышла. Приспичило сороке.
Чтоб не показать вида, Афанасий рассказал, как у них на корабле возник пожар и как он отличился. Пламя трещало, и рвались патроны на орудийной палубе. За занавеской должна была слышать его Аннушка и выйти должна была, но не вышла к герою!
Афанасия выслушали, порадовались, что все так удачно сложилось, Платон Андреевич поинтересовался, сколько команды было на корабле, и затем все начали подниматься из-за стола, крестясь. Афанасий поблагодарил за хлеб-соль, попросил Петрушу зайти в Тарутино, сказал, с утра, есть дело, будто он для этого и заходил.
— Анна! — позвал Платон Андреевич, едва дверь за гостем закрылась. — Анна, подь сюда, кошачья дочь, и сказывай, зачем грубость такая с твоей к нему стороны? Зачем в тебе наглость, они сватов засылать будут…
— Перестарок несчастная… Век те в девках! — грустно сложив губы, начала Аграфена Кондратьевна. — Чего долу смотришь? Чего смотришь? На отца смотри, он тебе отец…
— Не пойду за Яковлева! Пыткой не заставите!
— Пыткой заставим. За кого отец-мать велят, за того пойдешь. Это ж Полкану на смех. За мерина за сивого, если родительская воля! Скажи-ка, Полкан? — Кузяев потрепал пса по уху. — У, Полкаша… Полкаша… Скажи ей….
— Глупая она. Как есть наиглупейшая, — сказала Аграфена Кондратьевна.
Платон Андреевич пальцем, похожим на слегка погнутый болт, поскреб затылок:
— Хватит баить! Придет утро, как раз за мерина и выдам.
А в это время Афанасий Яковлев, доблестный моряк императорского флота, шел по сухоносовской улице и казнил себя, допытываясь, какой в нем изъян. «Ну что ж во мне такого? — шептал он. — Что я не так сказал, или морда у меня смешная, как у того жвачного верблюда?» Холодный ветер леденил его щеки. Темнело. Он вышел за деревню, чуть не увяз в снегу у пожарного сарая. Постоял, прислонившись к бревенчатой холодной стене, закурил. Отшвырнул подвернувшийся под ногу снежный ком, плюнул и пошел за рогатку в поле. Там сразу подхватил его ветер, он пригнул голову. Его понесло. Вниз, вниз. Он руки раскинул. И когда перед ним внизу у самой Истьвы возникли два окна, желтеющие в снегу, понял, попал в дурное место. Татьяна говорила о молодой колдунице Тошке Богдановой. Это как раз и была ее избушка. Он догадался.
В синем вечернем свете избушка казалась совсем маленькой. Из трубы мирно подымался дымок. Ветер шел верхом. Но уж ясно было, что нечистый расставил кругом сети. Между прочим, другой бы струсил, повернул бы назад, но только не Афоня. Доблестный матрос! Он был опечален девичьей жестокостью, но с утра смел. Решительно крякнул, плечом поддал дверь и в клубах пара, задев в сенцах звонкое ведро, ввалился в избушку.
— Хозяевам наше полное уважение! — сказал.
Колдуница в платке, накинутом на плечи, сидела за столом, ела гречневую кашу.
— Иль не рада гостю? Что молчишь, красавица?
— Зачем пришли?
— Побеседовать. Дай, думаю, приду. Скучно в сельских краях.
— Уходите, или неведомо вам, что грех?
— Ведомо. Почему нет? Нам все ведомо, давай зови своих чертей! — гаркнул. — Имею желание посмотреть! И — живо!
— А ведь могу, — влажным языком облизывая ложку, ответила колдуница. Она встала, легким движением поправила волосы.
Афанасий увидел — она молода, в теле, даром что с нечистой силой знакома, такую вполне полюбить можно. У нее был высокий лоб, на щеках ямочки, голос негромкий и глаза стыдливые. Взглянет и тут же в смущении отведет взгляд.
— Не боязно?
— Нашла чем пугать! Садись давай на помело и мигом давай поедем на Канарские на острова. Знаешь Канарские острова?