— Пусть не совсем героично, зато ближе к истине, — согласился Пушкарев. — Они, наверное, наиболее ценные книги увезли с собой, а остальные оставили в субурганах. Ваша версия убеждает, и если бы я имел вес в науке, то дрался бы за нее.
— Будет и вес. Тангуты говорили: познать истину легко, трудно следовать ей. То, что мы близки к истине, убеждает хотя бы вот этот тангутский свиток. Основную библиотеку Хара-Хото следует искать в горах Гурбан-Сайхан. Тангутские книги считались ценностью.
— Я теперь припоминаю: такие же свитки мы с Цокто находили в других пещерах, они и сейчас лежат там.
— Очень любопытно! Придется немедленно наведаться в Котловину пещер. Если бы Карст мог знать, какую ценность представляют свитки, он охотился бы только за ними, а не за костями ящеров. Видно, даже своему компаньону профессору Бадраху Карст ничего не сказал о тайной пещере, где припрятал кости и яйца динозавров, а то Бадрах быстро разобрался бы во всем и прикарманил тангутскую библиотеку.
И еще одно маленькое обстоятельство, которому я тоже не придал значения, а теперь улавливаю некую связь: вход в пещеру-храм закрывает камень с письменами; помню, я поразился, что это не обычное «Ом мани падме хум» тибетскими знаками, а нечто другое — иероглифы не китайские, а тангутские. Но тогда некогда было заниматься сличением.
— Это мы сможем установить хоть сию минуту! — воскликнул Александр. — Я ведь все подобные письмена срисовал в тетрадь. Тетрадь цела!
Он извлек из своей геологической сумки, с которой никогда не расставался, тетрадь и, развернув на нужной странице, зажег карманный фонарь.
Географ долго вглядывался в причудливые знаки.
— Да, я не ошибся, — наконец произнес он. — Вы скопировали точно: тангутское письмо!
— Ну, а что значит сама надпись?
Тимяков пожал плечами.
— Все не так просто, как вам представляется. Можно лишь предполагать, что это все то же заклинание «Ом мани падме хум», только выраженное тангутскими иероглифами: ведь тангуты были, как и монголы, буддистами. Если нам удастся расшифровать надпись и если я окажусь прав, то человечество наконец-то узнает смысл таинственного заклинания «Ом мани падме хум». Пока я вижу знак «лотос» и знак «драгоценность». Все в совокупности может означать «драгоценность в цветке лотоса», а именно так ламы переводят свое «Ом мани падме хум». Но почему они так переводят? С какого языка? Некоторые считают, что «драгоценность в цветке лотоса» — Будда, сидящий на лотосе. Поверьте мне, я перерыл в свое время горы литературы, но так и не уяснил, какому предлогу следует отдать предпочтение: «в» или «на». Будда сидит «на» лотосе, а не «в» лотосе. А если драгоценность, все-таки «в» лотосе… то есть внутри пьедестала, на котором восседает божество…
Он не закончил свою мысль, и Пушкарев так и не понял, что он имеет в виду: не все ли равно — на лотосе или в лотосе?..
Они постояли еще немного, потом спустились в лагерь, и каждый завернулся в свое одеяло.
Когда небо совсем потемнело, стало черным, как агат, с еле заметными светлыми разводами, тени прошлого ожили. Может быть, Александр спал, а может быть, просто грезил, стремясь наполнить завороженный мертвый город движением и жизнью, но из мрака веков хлынули грозные видения. Пылали костры, и вокруг них суетились воины; на них была броня из кожи с железными пластинками, на голове шишаки. У каждого два или три лука, колчаны со стрелами, топоры, копья с крюками для стаскивания человека с седла. У стен — машины для метания горшков с зажженной нефтью, катапульты, баллисты, груды камня для бросания из баллист. Смуглые мужественные лица…
Вот показался Хара-Цзюнь-гуань в кольчуге из синего железа. У него тонкое темное лицо с бородкой; сейчас на князя страшно смотреть: он только что заколол своих жен и детей, — он знает, что никто из битвы не выйдет живым и не споют над ними плакальщицы и жены:
А завтра, чуть забрезжит синевой рассвет, ринутся храбрые воины в последнюю битву и найдут достойную смерть у стен собственного города. И шумные улицы уснут вместе с героями, уснут навсегда; серые пески заметут следы, а люди сложат красивые легенды про спящий город и отважных витязей.
![Экспедиция идет к цели
i_011.jpg](https://litlife.club/books/308593/read/images/i_011.jpg)
Но как только наступает ночь, оживают развалины, просыпаются воины в железных и бронзовых доспехах, встает батыр Хара-Цзюнь-гуань, ведет непобедимое войско на врагов, и до рассвета слышатся звон сабель и бранные крики…
Логика и поэзия всегда живут в неком противоречии. Может быть, и прав Тимяков со своими гипотезами и выкладками, но в прошлом мы чаще всего видим лишь контуры времени, героическое начало.
…В Халунаршанской разведывательной школе Очира приучали стойко переносить жажду, обходиться подолгу без еды, освобождать руки и ноги от веревок, если тебя свяжут. Закон джиу-джитсу: терпение, победить подчинением; из всякого безвыходного положения есть выход; и в аду старайся встретить знакомых; что вытягивается на дюйм, вытянется и на фут.
Он пытался расслабить свои путы, но Тумурбатор умел так завязать, что все усилия Очира ни к чему не привели. Он понял: так можно провозиться и до утра, лучше уж придумать что-нибудь другое.
Он лежал возле стены со связанными руками и ногами, причем пограничник связал его так, что без посторонней помощи он не смог бы подняться. Этот изворотливый Тумурбатор принял все меры и против побега Карста: связал ему руки сзади, а веревку пристегнул к своему поясу. Впрочем, Карст и не собирался бежать: он все рассчитывал на счастливый случай.
Очир понял: счастливый случай может и не представиться.
Осторожно, чтобы не разбудить чуткого даже во сне пограничника, Очир перевернулся на другой бок. Потом, перевертываясь с боку на бок, он подкатился к ближайшему верблюду; напрягся, со всей силы оттолкнулся ногами и застрял между горбами; перегнулся, свесил голову, ударил подбородком бактриана. Удар получился легким, но верблюд заревел и нехотя поднялся на ноги. Очир бил и бил его коленями, пока животное не направилось к западным воротам.
Выйдя из города, бактриан остановился, повел узкой головой из стороны в сторону и нехотя пошел на север, а не на запад, как хотелось Очиру. На западе была река, густые камыши, там могли повстречаться торгоуты и освободить его от веревок и ремней. Но упрямый верблюд направился туда, откуда пришел. «Он притащит меня на монгольскую погранзаставу…» — со страхом подумал Очир. Однако, очутившись в барханах, бактриан стал подбирать колючки; он все больше и больше отклонялся на юго-восток, а барханы становились всё выше и выше. Теперь если бы даже члены экспедиции бросились за ним в погоню, им вряд ли удалось бы найти его ночью среди бесконечных дымящихся барханов.
…А в лагере в самом деле начался переполох. Первым хватился пропажи верблюда и Очира все тот же Тумурбатор. Он дубасил себя могучими кулаками по лбу, приговаривая:
— Глупый осел, а не пограничник — вот кто я! Я этого дьявола найду хоть под землей!..
Медлить было нельзя. Сандаг и Тимяков первыми выскочили в западные ворота и кинулись к форту Агатан-хото, куда еще мог бежать Очир, как не к реке?!
Остальные, собрав одеяла и наскоро завьючив двух оставшихся верблюдов, тоже двинулись к форту. Никто не знал, удастся ли им вернуться в Хара-Хото. Карст вприпрыжку бежал на веревочной привязи за Тумурбатором, который скрипел зубами от бессильной ярости. Ему казалось, что в побеге Очира повинен хитрый Карст, и готов был растерзать его.
Занимался рассвет. Они шли по блестящей черной равнине; потом потянулись высокие холмы, поросшие багряным тамариском. Зажглась малиновым пламенем башня Боро-Цонджи. Около каждого субургана, напоминающего богатырский шлем, хотелось остановиться, исследовать его, но приходилось спешить.