Да, так вот, а причина такой спешной выгрузки на Дальнем была одна: план горел, во что бы то ни стало надо было дать план. От двух приисков — карьера имени Билибина и «45 лет ВЛКСМ» — образовали здесь участки, кинули сюда лучшие бригады. О бригаде Николая Чуева тогдашний первый секретарь Билибинского райкома партии В. В. Лысковцев говорил, например, так: «Отличительная черта — очень хорошие кадры. Все горняки — высокой квалификации, со многими специальностями. Стабильность кадров. Жесткая дисциплина. Устанавливает сама бригада. Провинился — в круг. Действует лучше всяких приказов, выговоров. Поэтому почти нет прогулов, поэтому и высокая производительность труда… Еще мобильность, навык работы в полевых условиях. В общем, бригада «десантников»…» То же самое можно было сказать и о других дальненских бригадах — Затуливетрова, Карпова, Гармашова, Мельника, Бутовицкого… Всего на Дальний приехала примерно тысяча горняков, человек пятьсот со Встречного и столько же — из Билибино. До 75-го года все жили в палатках. В 75-м официально разрешили индивидуальное строительство, тут же выросли два поселочка с обычными в таких случаях названиями: «Кулаковка» и «Хитрый» — около двухсот домиков. Палаточную проблему они, однако, не решили — последняя палатка была разобрана только через шесть лет, в 79-м году… После месяца работы, при условии, что выполнен план и сделан задел на следующий месяц, горняков вертолетами возвращали дней на пять в свои поселки, к семьям. Горный мастер Анвар Шакирович Сабитов вспоминал: «Первые вертолеты штурмовали, как в фильмах про гражданскую войну — поезда. Однажды чуть не загорелись в воздухе, кабель какой-то задымил. Перегруз потому что: положено человек пятнадцать, а нас набилось больше сорока. Ребята зашумели: «Горим, горим!» Летчик вышел, потушил. Долетели без посадки. После того строго — по пятнадцать человек… За несколько рейсов всех вывозили. Через пять дней — обратно. Четыре года отпахали. До сих пор, как вертолет где загудит, так Дальний перед глазами…» Это и был так называемый «вахтовый» или «экспедиционный» метод.
В марте 76-го, когда я приезжал, уже была построена столовая, а в палатке, где она помещалась прежде, устроили клуб. Была небольшая баня, куда из котельной подавалась только горячая вода — парадокс вроде бы, но так: дефицит на Чукотке холодной воды. Желающий помыться прихватывал с собой тазик со льдом или снегом. Имелся крохотный магазинчик, здравпункт с фельдшером. Вот, кажется, и все из «соцбыта». За работу в таких условиях горнякам шли добавочных два рубля в сутки. Полевые… Секретарь парткома прииска «45 лет…» Алексей Игнатович Калинов, с которым я встретился тогда на Дальнем, сказал кратко: «Живут неважно, работают — хорошо!» Жили — действительно… В те же мартовские дни проводился рейд по палаткам. Была создана комиссия: Калинов, Сабитов, тогдашний замначальника участка по хозчасти Иван Яковлевич Половый и коменданты. В блокноте 76-го года у меня сохранились их фамилии: Елена Никодимовна Смоляк и Любовь Васильевна Самсонова. По специальности обе учительницы, одна — младших классов, другая — филолог с высшим образованием. Ехали на Север, надеялись работать в школе, но школы на Дальнем еще не было, пришлось переквалифицироваться в коменданты. Теперь их заботами стали бачки, умывальники, тазы, мыло, постельное белье. Белье на Дальнем стирать было негде, возили стирать на Встречный, подолгу оттуда не возвращали. Чтоб горняку после шахты хотя бы умыться, нужна горячая вода, бачки на печках стояли круглосуточно, быстро прогорали, а их не списывали, потому что установленный кем-то срок службы еще не вышел, и новых не давали. На каждую палатку полагался приемник, требовалось пятнадцать, а исправных имелось всего три. Вот на эти свои беды учительницы мне и жаловались. Я тоже ходил с комиссией. Снег перед каждой палаткой был усыпан золотистой древесной шелухой — топили местной лиственницей. Существовала и специальная бригада — «хозвзвод» — по заготовке дров. Палатки были длинные, как казармы, перегорожены пополам. В каждом отделении жило по десять — пятнадцать человек. При входе стояла самодельная печка из железной бочки, вокруг — кто как пристроил — сушилась рабочая одежда. Дальше пространство по обе стороны почти впритык было уставлено койками. В проходе между ними помещался длинный стол с лавками, над столом — сильная лампа, обернутая газетой, чтоб свет не резал глаза тем, кто спит. В одной палатке играли в «тысячу». В другой все лежали на койках — кто читал, кто курил. В третьей все спали, кто-то поднял голову, поинтересовался спросонок, недоуменно: «А чегой-то вы ходите, а?» Когда узнавали, «чего ходят», начинали высказывать претензии. Комиссия записывала, записывал и я. Говорили так:
— Когда в нормальную баню будем ходить? Вода только горячая, и та грязная!..
— Простыни меняют раз в месяц. После бани переворачиваем и спим…
— Сами бы постирали, да не в чем!
— Приемники не работают. Газет нет. Никакой информации!
— Не скажете, где сейчас война? В Анголе? Надо же, и в прошлом месяце там была!
— Работаем в три смены. Я пришел — спать хочу, сосед выспался — разговаривать хочет…
— Почему водку не завозят? Травимся какими-то «чернилами»!
— Библиотеку бы…
— Ладно! Пусть хоть карты купят нам, колод двадцать, за счет профсоюза!..
— В очереди в столовой — два часа отдай!
— А вообще: сколько еще так жить?! Обещали: год, от силы два.
— Третий уж пошел, а ничего не меняется…
— Вот-вот на дворе шестьдесят лет Советской власти, а у вас куска мыла не допросишься!..
И комендантши-учительницы, которые сами все это знали, понимали и переживали, принимались увещевать:
— Ну, ребята, ну нельзя же так! Неужели не можете вы купить себе этот тазик, этот кусок мыла? Ведь это мелочи! Стыдно!..
И действительно, с одной стороны, они были правы: проще было самим купить «эти мелочи», привезти из дома. Что, впрочем, большинство и делало: привозили и свои транзисторы, и журналы, и любимые книги. А с другой-то стороны, горняк мог бы, допустим, высказаться и следующим образом: «Еще в 60-х годах ЦНИИЭП жилища и институт Дальстройпроект при участии СВКНИИ разработали рекомендации по проектированию типовых приисковых комплексов. Для участка, подобного «Дальнему», то есть с населением в тысячу человек, там предусмотрены: Дом культуры со зрительным залом на 200–250 мест, с комнатами для двух-трех кружков, с библиотекой на 10–15 тысяч томов, спортивный комплекс с большим и малым залом, с плавательным бассейном и зимним садом, механизированная прачечная, всевозможные мастерские и ателье, баня с парилкой, столовая-кафе, магазины. Не говоря уж о нормальном жилье… Так где же все это?!» Однако так никто не говорил, и не столько потому, думаю, что не знали о подобных рекомендациях ученых, — думаю, что, если бы и знали, все равно не говорили бы, потому что понимали, что в обозримом будущем это нереально, и не спрашивали бы даже, когда осуществится. Спрашивали же — о вещах реальных. И если уж не могли построить для них плавательный бассейн, то тазик казенный с куском мыла должны были бы выдать! Тут горняк, безусловно, был прав. Если уж уговорили, сагитировали его, воззвав к сознательности, работать в таких условиях, то почему еще о «мелочах»-то ему самому надо было заботиться? Тем более что работал он в самом деле по-ударному. Вытягивал план всего района, а скорей всего, и не только района. Тогда же, помню, награждали победителей в социалистическом соревновании — вручали кому премии, кому почетные грамоты, дипломы, значки. Один из горняков по имени Серафим, фамилия у меня не записана, получив свой значок ударника, говорил с мрачноватым сарказмом: «У меня их уже штук пять! Дома, на Встречном, на ковре приколоты, над кроватью. Значки там, а я — тут. А зачем мне значок? Что я, детский сад?! Вы мне другое дайте. Чтоб моя жена и дети здесь были. А то домой приедешь, сядешь, как чужой, на табуретку возле двери и сидишь. На кухню боишься пройти — покормят или нет, черт его знает!.. Вечером у жены спрашиваешь: лечь-то с тобой можно?.. А работать я и без значка буду. План будет, вот это, — он пошевелил пальцами, — будет. Буду работать, куда я денусь!..» И заработки, это правда, были высокие — рублей по девятьсот, по тысяче. Но не одни они удерживали и удерживали не всех. Кому-то осточертевала такая жизнь, и тогда на крохотной дальненской почте можно было слышать, как телеграфистка кричит в аппаратной: «Любаша, отрабатываю две недели. Целую…» Вот и Иван Яковлевич Половый, попробовав пожить на Дальнем с семьей, собрался возвращаться в свое Криворожье — не с кем было оставлять малолетнюю дочку. «А ради дочери я любым окладом пожертвую!» Но подавляющее большинство все-таки оставалось, и, повторяю, не из-за одних только денег. Но и не из чистой сознательности, конечно. Хотя, вполне допускаю, могла быть и была, возможно, и та и другая крайность. Но если взять некий средний тип и порассуждать за него здраво, вышло бы, наверное, так. Уезжать вообще с Чукотки, с концами? Вроде бы рановато, можно еще пожить, поработать, подзаработать. Переходить в другую бригаду, на другой прииск? Хрен на хрен менять — только время терять, везде одно и то же, в смысле условий. Бросать горняцкую специальность, пристраиваться в поселке, где-нибудь в коммунхозе? Зазорно здоровому мужику (сейчас бы сказали: непрестижно) и даже перед семьей неловко, сила еще есть, можно и на подземке повкалывать. Опять же — заработок… Да и семья — не за тридевять земель, однако, а рядом, час лёту, живут в тепле, в уюте, видимся каждый месяц… Опять же ребята из бригады — все-таки лет десять вместе отпахали, и на Крутом, и на Мандрикова, сработались, неудобно перед ними будет. И значки, и грамоты эти — чего бы тот же Серафим ни талдычил, а ему и самому приятно: значит, уважают тебя, старание твое ценят… Вот так или приблизительно так, с разными вариациями материального или морального толка, могли думать, а то и просто чувствовать дальненские горняки, а в итоге складывалось то, что секретарь райкома Лысковцев определял по-деловому: «стабильность кадров и навык работы в полевых условиях», а горный мастер Сабитов — несколько романтически: «верность бригаде и прииску»…