Подняв глаза, он увидел, что она усмехается, но слишком хорошо ее знал, чтобы не заметить сквозившую у нее во взгляде неуверенность.
— Расскажи мне о Джемме… и вашем…
— Дочке, — произнес Холден, наблюдая за тем, как розовые губы Гри приоткрылись от удивления. — Ханна. Мы решили назвать ее Ханной.
— Ханна, — повторила она, и ее глаза наполнились слезами. — Ханна.
Холден кивнул. Заговорив о дочери, он сразу успокоился и с нежностью притянул Гризельду к себе.
— На прошлой неделе я видел её на УЗИ. Гри, она само совершенство. Десять пальцев на ногах. Десять пальцев на руках. Пока мы смотрели на нее, она пару раз рыгнула, и вокруг нее плавали маленькие пузырьки. Наверное, это всё мои гены. Это было похоже на чудо, вот так увидеть ее.
— Я уверена.
— И я услышал, как бьется ее сердце. Так сильно. Как у скаковой лошади. Просто потрясающе. Она должна родиться ближе к Рождеству.
Счастливое выражение слегка спало с лица Гризельды, но она быстро опомнилась, и улыбка снова стала довольно радушной, но уже более натянутой.
— А… Джемма?
— У неё все хорошо. Знаешь, нам пришлось помириться. Ради Ханы.
— О, — сказала Гризельда, вглядываясь ему в лицо и изо всех сил стараясь удержать на лице улыбку. — Конечно.
Холден прищурился.
— Гриз? Что у тебя на уме?
— Помирились, — тяжело вздохнула она, потупив глаза. — Так вы…
— Что? — спросил он, затем приподнял ее подбородок и поморщился, увидев застывшие у нее в глазах слезы. — Что, ангел?
— Вы снова вместе? Хотите… ну знаешь, попытаться стать настоящей семьей?
— Ч-что? — проговорил он. — О чём ты говоришь? Мы только что…
— Я знаю, — быстро сказала она. — Но я…
Накрывшая его волна гнева была столь стремительной, что у него тревожно заколотилось сердце.
— Я люблю тебя! Мы только что занимались любовью. Я… Г-гризельда, ты действительно думаешь, что я вернулся к Джемме, а потом приехал сюда, чтобы разок т-трахнуть тебя перед лагерем новобранцев?
Она взглянула на него из-под опущенных ресниц, нервно облизав губы.
Он потянулся к ней, взял её лицо в свои ладони и напомнил себе быть с ней нежным, несмотря на кипящую внутри ярость.
— Г-гриз, скажи мне, что ты уверена в том, что я настроен серьезно. Я твой. Я люблю тебя. Я п-принадлежу тебе. И никому больше.
Она нервно сглотнула, на какое-то мгновение опустила глаза, затем снова взглянула на него.
— Я хочу в это верить.
Ему показалось, что она его ударила.
— Т-так ч-что же тебе мешает?
— У тебя ребенок от Джеммы, — торопливо проговорила она. — И ты всегда хотел семью, хотел быть хорошим отцом…
— Я стану Ханне хорошим отцом, но семья у меня будет с тобой, черт возьми.
Словно не слыша его, она продолжала:
— И поэтому я подумала, может, ты передумаешь на счет Джеммы, потом, у тебя на руке так много отметок…
— Г-гризельда! — он был так зол, что боялся невзначай её ударить, поэтому убрал руки от ее лица и перевернулся на спину, чтобы слегка от нее дистанцироваться. Его сердце свело в мучительном спазме, и он пытался перевести дыхание. Ему не хотелось на нее орать или пугать ее, но он был в ярости… И ему было невероятно больно.
— Ты мне не доверяешь.
Она тоже перевернулась на спину, и они оба в отчаянии уставились в потолок.
— Я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было, — мягко сказала она.
— Это ни о чем не говорит, — возразил он и почувствовал, как защипало в глазах.
Она повернулась на бок и посмотрела ему в лицо.
— Холден, пожалуйста, не злись на меня. Я люблю тебя больше всех на свете. Я хочу этого… Я хочу тебя… Я просто…
— Все отметки у меня на руке… Это ты, — признался он.
— Что?
Он повернулся к ней, чувствуя невероятную тяжесть в сердце, а также вину, сожаление и стыд от того, что открывается ей в своем истинном свете.
— Все эти знаки, все до единого, п-принадлежат тебе.
— Что это значит?
Глаза обжигали слезы. Чтобы их сдержать, он поморгал и сосредоточился на ее лице.
— Неважно, с кем я был и когда. Неважно, что т-ты умерла. В тот момент я закрывал глаза и видел твое лицо. Всегда. Даже с Джеммой.
— Холден, — сказала она, и в ее голосе послышались боль и недоумение.
— Я знаю, что это ненормально. Когда я видел тебя в последний раз, тебе было всего тринадцать лет, — он замолчал, вглядываясь ей в лицо, в надежде, что она его поймет. — Н-но я уже был в тебя влюблен. Когда ты лежала рядом со мной на этой дерьмовой грязной койке, я чувствовал себя таким… живым. Ты стала для меня тем, по чему я всю свою жизнь тосковал, чего хотел и о чем мечтал. Я… Мне был не нужен никто, кроме тебя. Всю мою жизнь — всю жизнь — ты была сердцем, бьющимся у меня внутри, женщиной моей мечты.
Он поднял руку и, посмотрев на подсчитывающие знаки, провёл пальцем по синим и черным линиям.
— Так я пытался тебя заменить. И так каждый раз терпел неудачу.
Она казалась совершенно потрясенной, но им овладело такое неудержимое отчаянье, что он торопливо продолжил.
— Твои знаки на всём моем теле. У меня на руках. На груди. В глазах. В голове. В сердце.
У нее по щекам катились слёзы.
— И мне их не стереть. Чтобы от тебя освободиться, я должен умереть. Гри, н-неужели ты этого не видишь? Н-не можешь понять? Для меня есть только ты.
— Я вижу, — глотая рыдания, прошептала она и, раскрыв руки, потянулась к нему.
Он перекатился на нее и уткнулся лбом ей в плечо, почувствовав обрушившийся на него поток острой боли — боли, вызванной ее потерей на берегу Шенандоа, известием об ее гибели, необходимостью жить с Калебом, который её убил. Открытая рана, оставленная Гризельдой много лет назад, еще не зажила, и он вдруг отчётливо вспомнил, животную боль, охватившую его, когда он поверил, что она мертва.
«Я бы пошёл ради тебя на край света… чтобы ты почувствовала мою любовь»
— Я н-не могу снова тебя потерять, — произнёс он, прижимая ее к себе. Его голос стал хриплым, глаза жгло от невыплаканных слез.
— Ты не потеряешь, — пообещала она, поглаживая его рукой по волосам. — Никогда.
— Ты злишься из-за других ж-женщин? Или шокирована тем, что я думал о тебе, когда был с…?
— Нет, — ласково сказала она. — Нет. Теперь я всё понимаю.
Она гладила его по волосам, прижимая его к мягкому теплу своего тела.
— Я не злюсь. Мне просто очень грустно от того, что ты ни с кем не мог обрести счастья даже на секунду. Тебе, наверное, было так одиноко, Холден. От этого у меня разрывается сердце.
— Мне было одиноко. В глубине души я был практически мертв, Гриз. Но я больше не хочу быть мертвым. Я хочу быть сильным. Я хочу предложить тебе что-то стоящее, — он с силой зажмурил глаза. — Но я не могу тебя потерять. Только не теперь. Не теперь, когда я держал тебя в объятьях, любил тебя и снова узнал, что значит обрести счастье в этой сраной дыре, в которую превратилась моя жизнь. Я всё, что угодно сделаю, лишь бы заслужить твоё доверие, ангел.
— Ты не потеряешь меня, Холден, — снова пообещала она решительным голосом, почти касаясь губами его уха. — Просто, я тоже теряю всех, кого люблю: маму, бабушку, тебя. Тогда, в охотничьем домике, как только я начала верить в то, что мы действительно можем быть вместе, ты узнал о Ханне, и я снова тебя потеряла. Поэтому мне трудно доверять. Я хочу, но мне сложно не сомневаться. Я так долго защищалась…
— Я знаю, — пробормотал он, прижимаясь губами к ее плечу. — Знаю, ангел. Но ты не сможешь так жить всегда, тебе нужно с чего-то начинать. Почему бы не начать с меня?
Она распахнула глаза и потрясенно уставилась на него, потому что его слова эхом повторяли то, что сказала ей Майя, когда Гризельда была в больнице:
«Ты сильная и умная, Зельда, но тебе пора начинать доверять людям. Ты должна перестать думать, что все они непременно подставят тебя и бросят в беде. Я тебя не брошу. Сабрина тебя не бросит».