— Ремень по нём плачет!..
Тётя Дуся же только посмотрит строгими серыми глазами — Шурца и след простыл.
Вот в такую семью и приехала наша столичная гостья в эластичных брюках, горделивом берете, из-под которого лезет в глаза пышная чёлка, и в тёмных очках на вздёрнутом носу.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Шурец-Оголец с первого дня невзлюбил её.
Ещё бы! Мать сразу отвела Юльке Лучшую комнату, где стоит телевизор. Изволь теперь спрашивать, словно командиршу, можно ли включать-выключать!.. А когда Шурец только разок подёргал струны висевшей над кроватью гитары, Галя швырнула его с порога, как котёнка.
Баба Катя то и дело потчует гостью ряженкой либо сливками, точно та телок двухнедельный. Отец, в первый же вечер усадил Юльку за стол, словно председательницу, и завёл:
— Ну, а жизнь в Москве-столицё, к примеру, хороша?
— Жизнь? Нормальная,— бойко отвечала Юлька.— Театры, музеи... Тьма интуристов. На стадионах катки из искусственного льда, В парках аттракционы...
— Культура!.. Тебе здесь у нас вроде скучно покажется.
— Почему же? Крым всесоюзный курорт.— Юлька порозовела,
— Мировой! Курортников — что гусей и утей,— прыснул Шурец, за что и схлопотал от примостившейся у двери Галки тумака.
— Да... Был я в сорок четвёртом проездом с фронта в Москве. Народищу!..
— Сейчас около десяти миллионов,— не моргнув, подхватила Юлька.— Часто в школу опаздываешь — улицу перейти невозможно. Машины, троллейбусы... Есть, правда, подземные тоннели. С лампами дневного света!
— Во заливает! — не выдержал Шурец.
Тётя Дуся сурово глянула на него.
— А скажи-ка, Юлечка,— вступила в разговор и она,— насчёт магазинов у вас как? Ситцев, обуви, промтоваров — вволю?
— Ситцы больше не в моде. Натуральные шелка,— с готовностью сообщила Юлька.
— Натуральные, поди, кусаются?
— Как то есть кусаются?
— Не всем по карману! — захохотал дядя Федя,
— Ну что вы...— Юлька мило улыбнулась.— Сейчас ведь ещё многие носят мини-юбки. Это недорого,
— Всё-то ты, я вижу, примечаешь, во всём разбираешься,— не то одобрительно, не то насмешливо сказала тётя Дуся.— А папа с мамой хорошо живут?
— Старики? Нормально.
— Какие уж они старики, зачем так обзывать! Хата наша тебе после городской квартиры — ничего?
— Нормальная, Комнат много, У москвичей теснее.
— Хата и верно просторная, хоть жильцов сели,— Тётя Дуся горделиво обмахнулась полотенцем.— Сами строились! Федя с Петрушей... Совхоз, ясно, материалу подкинул. Мы, бабы, только мазали.
— Как — мазали? — сморщила нос Юлька.
— По-здешнему. Чтобы глазу приятно было, чистенько. А вы с мамой в Кузьминках, на родине нашей, давно не бывали?
— Ездили как-то. По Оке. Метеором,— привирает Юлька, потому что до Кузьминок они добирались обыкновенным речным трамваем.— Метеор — это такой пароход на крыльях, Развивает скорость до ста километров в час.
— Не пароход, а теплоход,— усмехнулся Пётр, молча возившийся у окна с радиоприёмником.— Понимать должна разницу, не маленькая,
— Да, конечно, я оговорилась, теплоход! — поспешила исправиться Юлька.
— У нас в Кузьминках хорошо...— тиская в руках полотенце, задумчиво проговорила тётя Дуся.—Лес, река...
— Лес и на Агармыше — заблудишься! — взрывается Шурец.
— Там берёзок нету, сынок.
— Берёз в городском парке пять стволов насадили! — Это про райцентр, где учится Галя.
Галя да баба Катя в тот вечер молчали, будто сговорившись. И Пётр больше слова не вставил, хотя слушал внимательно.
Галку вообще с приездом москвички словно подменили. Ходит как по струнке, следит за сестрой насторожёнными глазами, а сама на день два платья меняет и волосы, по-новому причёсывает.
...Интересно, о чём это будут секретничать девчонки сегодня? То ходили друг за дружкой, как гусыни, а нынче с утра забрали Юлькину драгоценную гитару, бабкино одеяло, подушки и пошли в сад под большой орех.
Шурец духом обежал плетень, забрался на орех и притаился в его ветвях. Девочки устраивались внизу основательно. Постлав одеяло, взбив подушки, легли; Юлька положила на живот гитару и тихо затренькала. Солнце сквозь незагустевшую ореховую листву рябило им ноги и головы. Шурец сидел на развилке могучих веток, словно его и не было. Даже примолкший было соловей щёлкнул и засвистал бесстрашно, да кукушка за усадьбой снова пошла куковать в зарослях ажины.
— Транзистор удобней,—донёсся до Шурца Галин голос.— Повесил через плечо и ходи себе слушай.
— Устарел!—Это отвечает Юлька.—Теперь больше на гитарах принято.
— Сыграй что-нибудь, а?
Юлька садится. Прилаживает гитару, начинает не перебирать, а часто щипать струны.
— Ты петь можешь? «Чёрного кота» знаешь?
— Устарел. Я тебе лучше песенку одну английскую...
![Помпа _2.jpg](https://litlife.club/books/303379/read/images/_2.jpg)
Мягкий звук гитары и тонкий Юлькин голос глушат шорох завозившегося в ветках Шурца: он отсидел ногу. Но Юльке уже надоело петь. Она кладёт гитару, ложится рядом с Галей. Девочки молчат, молчат, потом Юлька спрашивает:
— У вас кино поблизости где-нибудь есть?
— В клубе. Детский сеанс — пять копеек, взрослый — двадцать. Не то с Петром в город ездим,— быстро отвечает Галка.
— Купаться в море тоже ездите? Мотоциклом?
— Прямо! Грузовик по воскресеньям с колхозного двора возит.
— Терпеть не могу грузовики! Фырчат, рычат...
Опять помолчали.
— Ты Конан-Дойля читала? Я — в подлиннике. Моя школа ведь английская, показательная. К нам очень часто делегации иностранные приезжают.
— На что?
— Смотреть! Из класса выделяют... кто лучше говорит. Для встречи.
— Тебя выделяли?
— Конечно.
Снова замолчали. Будто воды глотнули.
— А мы немецкий учим. Ещё украинский,— тихо говорит Галя.
— Украинский не считается, это наш.
— А ты на коньках... по такому льду катаешься — искусственному, говорила? У нас зима не зима, а катков нема. Ой, всклад получилось! — Галя, повалившись в подушку, фыркнула. Юлька тоже.— Его откуда берут, этот лёд?
— Откуда? Заливают как-нибудь, наверно!
— Знаю. Химическим способом. У мороженщиц тоже бывает. Видала кусочки? Ещё дымок вьётся!
— Видала, конечно.
— А твист плясать ты умеешь?
— Умею.
— Покажи! — пружинкой вскочила Галя,
— Здесь нельзя — бугры.
Сквозь листву Шурец видит, как Юлька, не вставая, дрыгает вправо и влево ногой. Прицелясь, он сшибает с ветки ореховый зародыш, тот летит вниз и попадает ей по макушке.
—> Ай! — визжит Юлька как ужаленная.
— Да то ж птица.— Галя тянет сестру к одеялу,
— Нет! На ветке что-то большое, тёмное! — Юлькино поднятое лицо белеет от страха, и Шурец проворно лезет по сучьям кверху,
— Да то Шурка.
Галя мигом — раз! раз! — скидывает туфли; подтягиваясь за ветки, как обезьяна, карабкается на ореховый ствол.
— Сейчас мы его за рубаху... Ну погоди!
Шурец показывает язык. Юлька пробует тоже забраться на орех: подмётки скользят, срываются, жёсткая кора дерёт руки...
— А ну его! — спрыгивая на землю, говорит Галя.— Как дам по затылку, только слезет...
— Зачем он туда?
— Нехай подслушивает, жалко, что ли...— Галя спокойно ложится на одеяло, раскидывая руки.—А ты стихи любишь? У меня полная тетрадка списанная! И про войну, и как дружат. Про всякое.
— Покажешь? — Юлька уж и думать забыла о Шурце.
— А то нет! У нас бабка Катя здорово стихи складывает.
— Баба Катя?
— Ага! Слушай. С выражением читать или так?
— Конечно, с выражением.
— Это не бабы Катино, это списанное. Петруша из библиотеки журнал приносил.
Галя села. Скрестив на груди худые руки, выкатив чёрные глаза, начала деревянным голосом, всё убыстряя: