Изменить стиль страницы

Валерий СОЙФЕР

«КОМПАШКА», ИЛИ КАК МЕНЯ ВЫЖИВАЛИ ИЗ СССР

Посвящаю эти записки первым вузовским преподавателям-биологам — Петру Андреевичу Суворову и Владимиру Николаевичу Исаину, а также человеку, который формально никогда не был моим преподавателем, но с которым мы часто беседовали и который помог мне стать студентом-физиком, Игорю Евгеньевичу Тамму, — людям, привившим мне любовь к научной работе, уважение к праву человека быть самим собой и много раз даже и материально поддерживавшим меня.

Валерий СОЙФЕР — родился в 1936 году в Горьком. Окончил Московскую сельскохозяйственную Академию им. К. А. Тимирязева и 4 курса физического факультета МГУ. Работал в Институте атомной энергии им. Курчатова, Институте обшей генетики АН СССР, создал в Москве Всесоюзный НИИ прикладной молекулярной биологии и генетики, основные работы посвяшены изучению действия радиации и химических вешесть на генные структуры, открытию репарации АНК у растений, физикохимической структуре нуклеиновых кислот. Доктор физико-математических наук, профессор и директор лаборатории молекулярной генетики Университета им. Джорджа Мейсона (США), иностранный член Национальной Академии наук Украины, академик Российской Академии естественных наук и ряда других академий, почетный профессор Иерусалимского и Казанского университетов, награжден Международной медалью Грегора Менделя за «выдающиеся открытия в биологии». Автор более двадцати книг, в том числе «Арифметика наследственности» (Москва, Детгиз, 1969), «Молекулярные механизмы мутагенеза» (Москва, «Наука», 1969; переведена на немецкий и английский языки), «Власть и наука. История разгрома генетики в СССР», «Эрмитаж», Тенафлай: США, 1989 и изд-во «Радуга», Москва, 1993) и др., изданных в России, США, Германии, Франции, Англии, Эстонии, Вьетнаме, Румынии. Живет в пригороде Вашингтона, США.

Предисловие автора (1999 год)

Эти воспоминания я начал писать сразу же после того, как я, моя жена и сын были лишены советского гражданства и 13 марта 1988 года выехали из СССР в США, а завершил их уже в начале 1990-го года. Словом, написаны они были довольно быстро, по свежим следам, и это наложило свой отпечаток.

С первого дня переезда в США я начал работать профессором кафедры молекулярной генетики и Центра биотехнологии Университета штата Охайо (г. Коламбус). Свободного времени не было, а закончить записки хотелось скорее, и эта спешка не могла не сказаться — и нередкими перескакиваниями с темы на тему, и корявостью стиля, и прочими огрехами, заметными во многих местах. Разумеется, и взгляды на некоторые события, теперь уже двадцатилетней давности, у меня частично поменялись, ушла острота обид, и теперь на некоторые вещи я смотрю легче и даже веселее. Резко поменялся и весь уклад жизни: положение профессора крупного американского вуза с пожизненно закрепленной за мной зарплатой кардинально отличается от положения профессора в России, да и сама американская жизнь несравненно более удобна и устроенна, что изменило само качество нашего существования и дало нам возможность быстро забыть трудности советского бытия, сделало нас мягче и зарубцевало многие сердечные раны.

Тем не менее, после того, как я получил лестное для меня приглашение главного редактора журнала «Континент» И. И. Виноградова передать рукопись для публикации в его журнале, я решил не вносить изменений в структуру текста, не устранять некоторые сюжеты, а следовать совету Тургенева — ничего не менять в том, что написано в молодости. Наверное, так будет правильнее, хотя некоторые частные пояснения мне пришлось, конечно, сделать — они помещены в квадратных скобках и набраны другим шрифтом. Добавил я также несколько сносок.

Закончу одним замечанием общего характера. В свое время, торопясь как можно полнее припомнить фактические события и персонажей, я не предавался размышлениям о том, каковы истоки характеров основных героев моего повествования и в чем причины очевидной общности поведения многих из них. Вносить теперь в текст, написанный как бы из того времени и несущий на себе его печать, сколько-нибудь значительные фрагменты сегодняшних размышлений на эти темы я считаю не вполне корректным и потому ограничусь лишь одним рассуждением.

Большинство героев в этом очерке действительно объединяет некая общая и, я бы сказал, типологически характерная черта — крайняя неразборчивость в средствах при наличии жгучего желания урвать от жизни всё возможное. Моральных препон и нравственных мучений для них как бы не существует, а самоконтроль направлен на достижение только одной цели — не попасться на жульничестве и не оказаться в лапах карательных органов. Всё остальное дозволено, сколь бы дикими не казались их поступки людям другой нравственной ориентации.

Но характер нравственного поведения человека и нравственных ориентиров, которым он следует, в очень большой мере определяется не только его глубинной и сугубо личностной духовной природой, но и факторами социальными. Поэтому одна и та же личность в разном социальном окружении может выявлять себя по-разному, и те же люди, о которых я рассказываю, в цивилизованном обществе показали бы себя с совершенно иной стороны. Там они столь же хамелеонисто (сегодня более привычно говорить — конформистски) подхватили бы требования окружающей среды и системы делать то-то и не делать другого и этим требованиям стали бы неукоснительно следовать. Мимикрия всегда достигается ими с совершенством, и поведенческая приспособляемость доводится до блеска. В силу присущей им сметливости, тяги к овладению профессиональными знаниями и инициативности, эти люди в обществе цивилизованном достигают нередко даже более высоких постов и званий, чем в тоталитарном. Те, кто в иных условиях за свои действия были бы отнесены к разряду мерзавцев, с легкостью ухитряются представать в облике вполне положительных персонажей. Поэтому и вину за иное поведение этих индивидуумов в обществах тоталитарных приходится возлагать в значительной степени на устройство общества, а не только на собственную их нравственно-психологическую природу.

Исходя из этого, мы с женой уже несколько лет ввели за правило не осуждать ни публично, ни между собой кое-кого из тех, кто упомянут в книге. Мы даже как-то в шутку подняли во время семейного праздника тост за здравие Иосифа Григорьевича Атабекова — ведь если бы не он и не его сподвижники, если бы не их желание сначала вынудить нас обоих уйти с работы, а затем создать невыносимые условия жизни и выставить с глаз долой на Запад, мы бы не приобрели возможность жить здесь совсем неплохо и радоваться жизни, не видать бы нам многого из того, чем сейчас наполнено наше существование. Потом тосты за его здоровье и призывы: «Да продлятся годы его» — вошли в нашу жизнь, стали традиционными, и многие гости, думая, что, когда провозглашается тост за Осю Атабекова, речь идет о каком-то хорошем парне, присоединяются к нашему призыву без лишних расспросов.

1. Время розовых надежд

Звонок помощника Президента ВАСХНИЛ застал меня 12 апреля 1974 года врасплох: я не ожидал, что понадоблюсь в тот день и расположился поработать в кабинете над статьей. Но что-то стряслось срочное — голос помощника был сухим и, пожалуй, даже взволнованным: «За вами выслана машина Павла Павловича (тогдашнего Президента ВАСХНИЛ П. П. Лобанова), вы должны быть немедленно в Минсельхозе, в секретариате Дмитрия Степановича (тогдашнего министра сельского хозяйства страны и члена Политбюро ЦК КПСС Д. С. Полянского)».

Что взять с собой, зачем я немедленно понадобился, сказано не было, но я сразу заподозрил, что этот срочный вызов связан с подготовкой постановления ЦК партии и правительства о развитии молекулярной биологии и генетики. Уже полгода группа из пяти человек, в которую был включен и я, работала над этим постановлением. Мы собирались в отделе химпромышленности ЦК и подготавливали пункт за пунктом огромное постановление, содержавшее разделы об основных направлениях будущих исследований, о научных коллективах, которым поручалось решение тех или других задач, о том, какие заводы будут вовлечены в производство новой аппаратуры, о кадрах, об открытии новых институтов и лабораторий, даже о количестве будущих аспирантов по стране и общежитиях для них.