Запылали костры. Уставшие, но полные бодрости и возбуждения люди разбились на кучки.
Женщины расспрашивали Муну, вспоминает ли она дорогу, верно ли ведет Лан племя, хороша ли теплая Страна Предков.
Охотники еще и еще раз просили мальчика рассказать о приметах предстоящего пути. Будут ли подходящие места для охоты? Не труден ли перевал?
Только к Зурру не приставали с расспросами — бесполезно. И без того неразговорчивый, мальчик переживал расставание с матерью.
Самая многочисленная толпа собралась вокруг старой Уруны — женщины и дети. Задорно поблескивая выцветшими глазами, старуха выбивала пальцами на некогда грозном тум-туме призывный веселый ритм.
Женщины слушали с удовольствием и подергивали плечами в такт говору тум-тума.
Четкая мелодичная дробь то затихала, уплывая в неведомую даль, то смерчем налетала на слушателей, увлекая их своим бурным движением откровенно и властно.
Смешливая черноволосая Ламуза, шлепнув босой ногой о теплый камень, повела вокруг карими, в искорку глазами и потекла, заструилась в страстном танце. Камень, на котором она танцевала, был невелик, но танцовщице и не нужно было большего. Подчиняясь мелодии тум-тума, она гибко раскачивалась, будто грозный столб смерча, уходящий в поднебесье, или кипела и бурлила звонким водопадом.
Муна восторженно глядела на Ламузу и вдруг поплыла вокруг нее нежным цветком, ветер ласково развевал золотистые паутинки ее волос.
Женщины взвизгнули от восторга, а пальцы Уруны еще горячее и призывнее забегали по тугой коже тум-тума.
И вот уже несколько молодых женщин пустились в пляс, будто не было тяжелого перехода под знойным солнцем, будто не ждало их трудное восхождение навстречу кипящей и падающей из узких промоин в черных скалах речке, к самым облакам, что сейчас зацепились за далекую седловину в недосягаемой орлиной вышине.
ОБЕТ
Здесь. Да, здесь предстояло им расстаться. Холодное темное устье ущелья поглотило уже почти все племя.
Лан и Муна ждали.
Стая рыжих волков остановилась на пригорке. Похоже, дальше они не пойдут.
Волк-соба несколько раз подбегал к ребятам и снова возвращался к стае. Он метался от людей к собратьям, как бы спрашивая и советуясь, как поступить, с кем остаться.
Наконец приблизился к ребятам. Лан положил перед ним большую кость с лоскутами мяса. Последнее дружеское угощение.
Волк схватил кость, отволок ее в сторону и оставил. Должно быть, он тоже чувствовал близкую разлуку.
Муна опустилась на землю и тихо позвала волка. Роняя слезы, она гладила и ласкала зверя, а он тыкался носом ей в руки, как детеныш, слизывал слезы со щек и рук. Потом, отстранившись, подошел и потерся о ногу Лана. Мальчик ласково и грустно погладил его по спине.
![Сказание о верном друге. Тайна седого тугая img_8.jpeg](https://litlife.club/books/299843/read/images/img_8.jpeg)
Зурр издали наблюдал, как прощаются ребята с соба, и ему было тяжко, грустно.
— Я привяжу и не отпущу его, — решительно сказала Муна, утерев глаза жесткой ладошкой.
Лан усмехнулся. Зверь уже так велик и силен, что его не удержать кожаной тесемкой, да и сил у Муны не хватит на это.
— Всякий зверь хочет жить в своей стае, — повторил Лан слова отца, показавшиеся ему мудрыми и убедительными. — Он волк, бегает на четырех ногах, а мы, люди, на двух… Нашего собу теперь не удержать силой.
Тем временем несколько голодных волчат-детенышей с жадностью набросились на кость, оставленную волком.
Неподалеку от стаи, рядом с взрослым волком, волчата чувствовали себя уверенно, да и голод заставлял их забыть об осторожности. Запах людей за последнее время они ощущали каждый день, и люди не внушали им страха. Поэтому Муна сумела подобраться к ним совсем близко…
И вот уже один волчонок заскулил, завертелся на месте, стараясь освободиться от петли на шее.
Остальные волчата тотчас отскочили от пищи, поджав хвосты.
Визг волчонка встревожил стаю. Волчица-мать с угрожающим ворчанием приблизилась к девочке, но волк-соба так грозно зарычал на волчицу, что та отступила, хотя и продолжала ворчать.
Муна ласкала и теребила волчонка, увертываясь от его зубов, подсовывала под нос мясо и всячески старалась успокоить.
— Пусть у нас будет новый соба, если мы не может взять с собой нашего.
Лан сообразил, что, пожалуй, Муна права. Как он сам не додумался до этого! Но тут же рассердился на девочку: как смеет она поступать вопреки мудрым словам вождя! Хотя ведь она не слышала этих слов. И потом… Один раз волк уже вырос рядом с ними. Не только вырос… Если бы не волк-соба, они, наверное, не добрались бы до своего племени…
Но пора поспешить.
Муна с упирающимся волчонком на привязи и Лан торопливо пошли к ущелью.
Обернувшись, мальчик увидел с радостью и удивлением, что соба следует за ними, а в нескольких шагах за волком бежит волчица-мать, ее волчата и несколько молодых неопытных зверей.
Бо́льшая часть стаи по-прежнему оставалась на пригорке и провожала глазами людей и своих собратьев, пока темный зев ущелья не втянул их в свое чрево.
Теперь Лан, Зурр и Муна с волчонком спешили к ущелью единой стайкой.
Сердце у Муны радостно стучало.
Волчонок время от времени пытался освободиться от привязи, однако скулить перестал, оттого, может быть, что рядом, совсем близко от него, бежал большой сильный волк, а сзади мать.
Остальная группа зверей держалась на почтительном расстоянии.
Буйная радость овладела Ланом, когда звери вместе с ними вошли в ущелье. Пританцовывая на плоских камнях, оглаженных водой речки, он запел громко и задорно, как тогда в горах, когда они с соба добыли первую косулю:
Муна восторженно повторяла слова и припевку, напоминающую ей веселый говор тум-тума в руках Уруны. Даже мрачный Зурр заулыбался, ему тоже понравилась песенка Лана…
Вечером у костра Лан пересказал отцу и собравшимся вокруг охотникам легенду Мудрого Ауна о Таже и Матери-Оленихе. С удовольствием, как заклинание, повторил он слова, врезавшиеся ему в память:
— «Вождь Таж был как див, которому повинуются звери…» А наш соба… Разве он не повинуется людям? Разве не помогал он на охоте? Разве не дрался с медведем, и с волком, и с тигром?
Лан поглядел на отца с торжеством, обвел взглядом лица охотников.
Долго обдумывали мужчины слова молодого охотника.
— Да, — сказал наконец Большой Орел, — волк-соба помогает и повинуется людям. Он охотится для племени и дерется со зверями, как будто он соплеменник наш… Мудрость предков велит нам жалеть соба и его собратьев, как людей.
Потом вождь велел Уруне принести пучок душистых трав для Большого Костра и, когда клубы белого дыма поползли вдоль вздыбившихся в звездную высь черных стен ущелья, торжественно сказал:
— Пусть каждый охотник скажет слово у чистого Огня не делать зла соба, друзьям нашим, будто это детеныши. Пусть соба живет в жилище людей и пищу получает на общем дележе… Я, Большой Орел, вождь, говорю слово…
— Я, Орлиный Глаз, охотник, говорю…
— Я, Коготь, охотник, говорю…
— Я, Ястреб, охотник, говорю…
— Я, Медведь, охотник, говорю…
— Я, Сокол, охотник, говорю…
— Я, Олень, охотник, говорю…
Все до одного охотники дали торжественный обет и надолго замолчали, как бы подчеркивая нерушимость торжественных слов.
Потом Лан и Зурр собрали в козью шкуру кости — объедки племени, положили туда же часть тушки сайгака — ужин волков.
По пути к волкам задержались возле Муны, которая увлеченно забавлялась с волчонком, и потащили волчье угощение дальше.