— Как он там? Он ведь, кажется, живет как раз напротив тебя, через улицу?

— Да, как раз напротив. Завтра у них золотая свадьба. Вот так-то… — Они снова помолчали. — Ну, а когда твой-то приедет?

— Должно быть, не скоро. Почему-то давно нет писем. Всегда писал часто, очень часто, а теперь… Боюсь, не случилось ли чего-нибудь.

— Мало ли что, бывает, письмо задерживается, — успокаивал ее Шефтл.

— Может, и так… Да, очень может быть, — оживилась Элька. — Однажды я сразу пять писем получила! Ой, — снова спохватилась она, — ты же, наверное, голодный? Сейчас я тебя накормлю.

— Что ты, не надо! — воскликнул Шефтл, хотя не ел с самого утра. — Правда, не надо.

Но Элька уже вышла в коридор и возилась с примусом.

— Особых разносолов нет, но кое-что найдется, — сказала она, возвратившись с тарелкой салата.

— Да мне совсем не хочется есть… — Обидеть хочешь?

Она поставила на стол салат, горшочек простокваши и синюю стеклянную солонку, потом снова вскочила и через несколько минут вернулась с яичницей, которая еще пузырилась на сковородке. Поставила сковородку на тарелочке перед Шефтлом, оглянулась, как бы припоминая, что еще у нее есть, затем спокойно села напротив.

— Знала бы я заранее, приготовила бы кое-что получше.

— Прости, а хлеба у тебя нет?

— Господи, совсем забыла!

Она принесла из прихожей буханку белого хлеба и начала резать.

Хлеб был мягкий, крошился под ножом, кусочек упал на пол. Шефтл отодвинул стул, поискал его глазами.

— Оставь, потом приберу. Ты ешь.

Но Шефтл, наклонившись, уже шарил рукой по полу и не успокоился, пока не нашел оброненный кусок. Поднял его, осмотрел и положил отдельно, на краю стола.

Элька чуть заметно усмехнулась.

— Давай ешь, Шефтл. Положи себе и салата! А редиску любишь?

— Я все ем… В еде я не разборчив.

— И конечно, все с хлебом, — рассмеялась Элька.

— Что поделаешь, — оправдывался Шефтл. — Я даже хлеб ем с хлебом.

— Ох, чуть не забыла! — воскликнула Элька. — У меня ведь есть еще варенье, свежее, из крыжовника.

— Да не надо…

Но Элька уже достала с подоконника баночку. Принесла чайник. Налила гостю и себе.

— Пей с крыжовником. И сахару положи.

— Спасибо, я уже положил. — Шефтл отодвинул баночку с сахаром.

— Постой, у меня ведь и мед есть.

— Да не надо!

Но Элька уже не могла остановиться: притащила и мед, и Шефтлу пришлось отведать всего, что стояло на столе.

— Курить у тебя можно? — спросил он через некоторое время, оглянувшись на открытое окно.

— Кури… — ответила Элька задумчиво. — Алексей много курил… Чего ж ты не куришь?

Шефтл долго мял папиросу, пока она не рассыпалась, и наконец бросил в окно.

— Прежде ты курил махорку.

— И сейчас люблю. Помнишь, как ты мне однажды принесла целую пачку из сельпо?

— Да, да, — рассеянно проговорила Элька. — У тебя что, дела здесь, в Гуляйполе?

— Да нет, никаких дел нету… — сказал он, вставая.

— Что так спешишь?

— Уже поздно. Двенадцатый час. Элька тоже встала.

— Где ты остановился? У тебя есть где переночевать?

— В Доме колхозника… Там у меня койка, — торопливо ответил Шефтл, хотя ночевать ему было негде: заранее он об этом не подумал, а Дом колхозника был переполнен курсантами. — В Доме колхозника теперь хорошо. Чисто, аккуратно… Полный порядок, — добавил он.

— Тогда подожди минутку. Я тебя провожу.

Причесавшись перед стоящим на этажерке зеркальцем и накинув на плечи шарф, она на цыпочках подошла к детской кроватке. Света спала, держа в руке коробку с леденцами. Щечки у нее разрумянились.

Шефтл тоже подошел тихонько и молча взглянул на девочку. Элька бросила на него быстрый ласковый взгляд. Затем погасила свет, и они вышли во двор.

Около калитки она остановилась, поправила шарф; Шефтл, взявшись за щеколду, тоже остановился.

— Ну что ж, наверное, пора… пойду.

— Подожди, я тебя провожу, — задумчиво откликнулась Элька.

Шли молча. Наконец Шефтл решился и осторожно спросил:

— С Алексеем… вы как… я имею в виду, ты давно с ним? — несмело спросил Шефтл.

— Давно. Через полтора года, ну да, уже после того, как в меня стреляли, я шесть месяцев училась на курсах в Москве. Там мы и познакомились. На маевке. Мы быстро подружились. Он — замечательный. Его родители были революционерами. Отец погиб на каторге, мать колчаковцы застрелили… Трудно было. Потом вроде бы все наладилось, но что за жизнь, я тут, он там… Нет, тяжело, тяжело…

Шефтл не проронил ни слова.

А ночь была синяя-синяя. И так сладко пахло свежим сеном, степными цветами и маттиолой.

На деревянном мосту остановились. Внизу журчала речка. Кое-где спокойное течение дробилось, распадаясь на струйки, и вода в лунном свете блестела, как серебряная чешуя.

Шефтл вынул папиросу, не спеша закурил. «Сейчас она уйдет, а я… А ведь все могло быть иначе».

— Какое небо, — прошептала Элька, запрокидывая голову и глубоко вдыхая свежий воздух. — Такие ночи напоминают мне о Бурьяновке. Мне кажется, когда я там жила, все ночи были такие. Правда, Шефтл? — она легонько, кончиками пальцев, дотронулась до его руки.

— Что? — вздрогнул Шефтл. — Ты что-то сказала?

— О чем ты задумался? — спросила она.

Шефтл бросил недокуренную папиросу и ничего не ответил.

На краю поселка одинокий девичий голос затянул песню.

— Шефтл… — Элька наклонилась к нему, словно опять хотела спросить о чем-то, но тут же выпрямилась. — Ну иди, иди, — тихо сказала она, подавая ему руку. Рука была теплая, мягкая.

— Может, постоим еще немножко, — нерешительно предложил он.

— Нет, поздно уже. Спасибо, что зашел… что вспомнил. Передай привет Зелде, детям… Ну, иди.

— А ты… В воскресенье — в будущее воскресенье — я… мы будем тебя ждать… Приедешь?

— Да, приеду, — откликнулась Элька, уже уходя.

— Не забудешь? — Не забуду!

— Я буду встречать тебя у плотины! — крикнул ей вслед Шефтл.

Глава вторая

С прошлой зимы, после того как у председателя Хонци умерла жена, хозяйкой в доме стала младшая дочь Нехамка.

Старшая, Крейна, вот уже второй год училась в Киеве, и Хонця очень ею гордился.

Не то было с младшей.

Кончив семь классов, она оставила школу и пошла работать в полеводческую бригаду к Шефтлу.

Степь — вот что она любила. Любила за то, что такая широкая, за то, что такая душистая, за то, что можно там петь во весь голос, и никто тебе худого слова не скажет, а в обед, когда солнце стоит над самой головой, можно, зажав платье меж колен, катиться с косогора по теплой, мягкой, пахучей траве — и хохотать, хохотать сколько душе угодно.

От домашних дел Нехамка отлынивала, а в степи была среди первых: работала споро, с огоньком — самой хотелось. И всегда ей было весело. Нравилось, что она среди первых, что даже Шефтл, самый строгий из бригадиров, ценит ее.

Пока жива были мать, Нехамка почти не занималась хозяйством. Приходила на закате, наскоро умывалась, хватала что-нибудь со стола на ходу, переодевалась — и айда! У калитки уже ждали ее подружки и Вова Зогот. Иоська Пискун, окруженный парнями, прикрыв глаза, наигрывал на гармони.

Гуляли до поздней ночи, жгли за ставком курай и прыгали через костры. Играли в горелки, с визгом и хохотом гонялись друг за другом по вытоптанной скользкой траве, пели любимые песни: украинскую «Галю» и еврейскую «Печаевские девушки», а когда никто не видел, целовались с Вовой.

Домой Нехамка возвращалась поздно, усталая, разгоряченная, счастливая, всякий раз с таким чувством, будто лучшего вечера, чем сегодняшний, еще не было за всю ее жизнь. Тихо сбросив у порога туфли, она на цыпочках прокрадывалась в дом, стараясь не разбудить отца. Отца она побаивалась с детства. Засыпала с улыбкой, прижавшись к прохладной подушке.

Ночи летом короткие — и вот она уже опять на ногах и, посвежевшая, полная предвкушения чего-то радостного, необычного, спешит в степь.