Княжна еще раз посмотрела на волка и повернулась к клетке спиной.
— Пристрелить его успеется, — сказала она. — Подержи его еще недельку, дай лапе зажить. Знаю, что тебе лишние хлопоты ни к чему, да я в долгу не останусь. А как лубок снимешь, сделай вот что...
Выслушав распоряжения княжны, лесник полез пятерней в косматый затылок и шумно поскребся.
— Лихое дело, ваше сиятельство, — произнес он с сомнением. — Ох, лихое! Зачем же это вам понадобилось?
— Так ведь волки не только вокруг твоего дома ходят, — со странной улыбкой, какой лесник Пантелей до сего дня ни разу не видел на ее лице, сказала княжна. — Около меня они тоже вьются, да не простые, а двуногие. Вот я и решила на них капкан поставить.
— Ага, — раздумчиво сказал лесник, скребя на сей раз не в затылке, а в бороде. — Ага... Такие, значит, дела. Так, может, вашему сиятельству какая иная подмога требуется? Ежели что, я мужикам только свистну...
— Не насвистелся за осень-то? — перебила его княжна. — Хватит, хватит, Пантелей. За предложение спасибо, но я как-нибудь сама справлюсь. Ни к чему вам лишний грех на душу брать. Ты сделай, о чем я тебя попросила, вот и ладно будет. Ну, веди к жене-то! Дай на нее взглянуть, а то тревожно мне что-то. Ты ведь, медведь лесной, заморишь человека и не заметишь, у тебя одни волки на уме...
Княгиня Аграфена Антоновна Зеленская, шурша многочисленными юбками, металась из угла в угол тесноватой гостиной своего курносовского дома, более всего напоминая чудовищных размеров летучую мышь. На ее потемневшее от гнева лицо было страшно смотреть, глаза метали молнии, руки судорожно сжимались и разжимались, как будто ее одолевало желание кого-нибудь задушить. Князь Аполлон Игнатьевич, весьма некстати оказавшийся здесь же, в гостиной, забился вместе с креслом в самый темный угол и оттуда со страхом наблюдал за бурей эмоций, причина коей была ему неизвестна.
В другом углу, предусмотрительно схоронившись за выложенной изразцами печкой, стоял щуплый и невзрачный человечишка в мужицком кафтане и худых сапогах. Старательно глядя в пол и вздрагивая всякий раз, когда княгиня, дойдя до стены, резко поворачивалась кругом себя, человечишка этот теребил свою жидкую, неопределенного цвета бороденку, смотревшуюся на его бледном худом лице как-то неуместно, словно была наспех приклеена, а не выросла обыкновенным путем, как у всех добрых людей. Именно он послужил причиной необузданного гнева княгини — вернее, не сам он, а принесенные им известия. Шпион Аграфены Антоновны, посланный ею следить за лакеем Савелием, был неграмотен и, конечно же, ничего не знал о том, что тираны Древнего Востока имели обыкновение казнить гонцов, принесших худые вести. Однако причин для страха у него хватало и без того: в гневе княгиня Зеленская была едва ли не страшнее какого-нибудь Тамерлана, и руку она имела весьма тяжелую, о чем свидетельствовал багровевший на левой щеке шпиона след ладони.
Впрочем, увесистая оплеуха была лучшим из возможных исходов, да и получать подобные «награды» за свои труды шпиону было не впервой.
Аграфена Антоновна вдруг резко остановилась посреди комнаты, пошарила вокруг себя диким взглядом, а потом схватила со стола фарфоровую статуэтку и запустила ею в изразцовый бок печки. Послышался громкий треск, острые фарфоровые осколки брызнули во все стороны, жутковато белея на ковре, как выбитые зубы. Шпион вздрогнул и совсем съежился в углу за печкой; из другого угла испуганно поблескивали глаза князя Аполлона.
Отведя душу, княгиня, казалось, немного успокоилась и сумела наконец взять себя в руки.
— Негодяй, — пробормотала она. — Ах, негодяй! Изменник! Вор! Гляди-ка, как они ловко снюхались у меня за спиной! Ну, я вам покажу!
Княгиня гневалась неспроста. Натурально, она не ждала от Савелия какой-то особенной верности, но сговор, в который ее лакей вступил с ее беглым зятем, показался ей просто чудовищным. Двое негодяев сумели легко обо всем договориться, заранее поделив добычу, и ей, княгине Зеленской, при этом заочном дележе не досталось ровным счетом ничего. Два проходимца совершенно спокойно исключили княгиню из своих расчетов, как будто ее и вовсе не было на свете. Они много говорили о том, как им поступить с княжной Марией; что же до Аграфены Антоновны, то заговорщики, как видно, не усматривали в ней никакой опасности для себя.
Но хуже всего княгине казалось то, что в подобных рассуждениях имелся несомненный резон. В самом деле, погубить обоих заговорщиков Аграфене Антоновне было столь же легко, сколь и невозможно. Да, невозможно, потому что, выдав их — хоть скопом, хоть по одному, — княгиня сама потеряла бы даже то немногое, что имела сейчас. Огинский и Савелий, который по неизвестной причине стал выдавать себя за гусарского поручика, знали о княгине не меньше, чем она о них, а может быть, и больше. Поделившись этими своими знаниями с кем бы то ни было, они окончательно погубили бы княгиню.
Итак, между княгиней Зеленской и двумя негодяями, замыслившими увести законную добычу у нее из-под носа, существовало шаткое равновесие: все они были живы до тех пор, пока помалкивали друг о друге. Но равновесие это было, увы, не в пользу княгини: оно связывало ей руки, в то время как ее противники были совершенно свободны и могли делать все, что считали нужным.
Когда первый приступ гнева прошел, Аграфена Антоновна выгнала шпиона вон, наказав ему не спускать глаз с Савелия и Огинского. То обстоятельство, что для выполнения ее приказа шпиону придется буквально разорваться пополам, ее ничуть не беспокоило. Теперь, когда непосредственная причина ее раздражения была удалена, княгиня могла спокойно подумать. Князь Аполлон Игнатьевич, по-прежнему сидевший в уголке, ей ничуть не мешал: он давно уже был в глазах княгини пустым местом, и с некоторых пор она вообще перестала обращать на него внимание.
— Хорош зятек, — произнесла она, снова принимаясь расхаживать по комнате. — Выходит, я для него — старая ворона, жирное пугало? Негодный полячишка, инородец! Да как он смел?! Право, ему придется дорого за это заплатить! Однако что же он ищет у Черного озера? Савелий — негодяй, но он прав: этот польский проходимец не зря там вертится.