От ворот донесся гудок машины.
— Меня зовут, — сказал чекист. И крикнул леснику, безмолвно стоявшему на ступеньках крыльца: — Фрол Сидорыч! Вы покормите ребят, а то они, наверно, проголодались в погребе. Я через часок пришлю машину за Сашей.
— Дяденька, — остановил его Ромаш, — я хотел о трубке этой треснутой спросить…
— Да, вы правильно угадали. Пароль это был. И вообще — молодцы вы, ребята! До свиданья!
Чекист поднял чемодан, сумку и зашагал к воротам. Вскоре загудели машины, поднялась клубом пыль, и все стихло.
— Что ж, будем считать, что операция «Треструб» закончилась успешно, — тихо сказал Саша, поднявшись с помощью друзей на ноги.
Навстречу им шел лесник, широко улыбаясь и приглашая в дом.
Бескозырка
![Треснутая трубка i_008.png](https://litlife.club/books/299686/read/images/i_008.png)
Прибежав с речки, Никон причесал перед зеркалом мокрые волосы, потом зашел на кухню и зажег керогаз — разогреть ужин. Стрелки часов уже перешли за пять, вот-вот с работы придет мать. Никон принес из колодца воды, наполнил чайник и сел тут же, на кухне, за книгу, которую начал читать еще вчера. Но что-то не читается ему сегодня. Вот он отодвинул книгу, подошел к окну и, распахнув его, выпустил надоедливо жужжащую муху. Постоял немного, глядя на безмолвно застывшую под окном яблоньку, и, вернувшись к столику, снова склонился над книгой. Но мысли все равно бродили где-то там, на улице, у речки, среди ребят.
Этим летом Никон совсем перестал дичиться их, чувствует себя среди них равным, держится свободно. Иногда они всей шумной ватагой идут в лес, смело заходят на кордон. Их там приветливо встречает лесник Фрол Сидорович Садков и то угостит чем-нибудь вкусненьким, то позовет пойти с ним на обход. Совсем изменился лесник с тех пор, как чекисты арестовали непрошеных «гостей» из далекого прибалтийского города, предателей, решивших укрыться на кордоне. Фрол Сидорович начал ходить чисто побритым, приодетым, в глазах его появилась веселая лукавинка. Теперь он часто заглядывал в поселок и не сторонился людей, а наоборот — сам заговаривал с ними. Тетя Агафья же, его жена, та, вообще, сдружилась с матерью Никона и приходила к ним почти каждый день. Как-то она привела с собой и Римму, и Никон показал этой веселой, то и дело прыскающей в кулак девчонке свой гербарий, которым очень гордился.
— Ой, сколько всего здесь! — удивилась Римма. — Неужто сам собрал?
— А кто же еще, — ответил польщенный Никон. — Два года собираю.
Римма долго листала альбом с засушенными листочками и растениями, читала их названия.
— Ой, прямо не верится, что в наших местах все это растет! — восхищенно сказала Римма, закрывая альбом. — И как все сделано у тебя чисто, аккуратно.
От ее взгляда, такого удивленно-внимательного, у Никона почему-то загорелись щеки. Ему захотелось сделать этой приезжей девчонке что-нибудь очень приятное. Он взглянул на альбом, потом на Римму и сказал, еле подбирая слова:
— Ты… а ты… любишь собирать гербарий?
— Ой, где уж мне собрать такой! — махнула та рукой. — Да я и названий-то многих не знаю. И трав, и листьев…
Но Никон почувствовал, что гербарий ей очень поправился. И решительно подвинул альбом к ней:
— Тогда возьми его… на память…
Римма потрясенно распахнула большие черные глаза:
— Я?! Это — мне?
Никон, очень довольный своим великодушием, твердо ответил:
— Насовсем отдаю. Бери.
Римма неуверенно отодвинула от себя альбом:
— Нет, Никон… Не могу я взять такую… дорогую вещь. Ведь ты его два года собирал!
Никон вскочил с места, побежал к книжной полке и принес точно такой же величины и такого же цвета альбом.
— Ну, тогда этот бери, — сказал, хитро улыбаясь. — На память от всех нас.
Римма несмело открыла альбом, перелистала его и посмотрела на мальчика уже совсем непонимающе.
— Я же сразу начал делать два альбома! — засмеялся Никон. — Оба одинаковы точь-в-точь. Бери, бери один. Ну, что ты раздумываешь?
Римма все еще колебалась.
— Но, Никон… У меня здесь ничегошеньки нет такого… Ну, чтобы тебе подарить!
— А мне и не надо ничего. Я же не ради этого… — Никон сделал вид, что обиделся. Но тут же в голове у него мелькнула новая мысль, и он опять хитро улыбнулся: — Тогда знаешь, как мы сделаем? Вот…
Они договорились, что по возвращении домой Римма начнет искать травы, которые, может быть, растут только там, у них, засушит их и часть пришлет Никону. А о названиях и особенностях трав она будет узнавать у старых сельчан и подробно напишет все Никону. И у обоих гербарии станут еще богаче. И наконец-то гостья согласилась.
По просьбе Риммы Никон подробно объяснил, как рвать травы и цветы, как их засушивать и как пришивать к альбомным листам.
Сегодня Римма уехала от своей тети домой, в деревню. Провожать ее пришли на пристань все: Саша, Захарка, Ромаш, Лидка-разбойница, близнецы Гена и Гера… Когда пароход, на который села Римма, отошел от пристани, ребята долго махали ему вслед. Отсутствие этой смешливой и как-то по-особому доброй девчонки почувствовалось сразу. Искупались все вместе в пруду, вылезли на берег. И вдруг Саша, натягивая на себя рубашку, пробормотал:
— Что-то скучно стало, ребята, а?
— Да… нехорошо что-то, — вяло откликнулся Ромаш.
— И следить не за кем стало, — вздохнул Гера-или-Гена.
— И бинокль не нужен стал, — поддакнул ему Гена-или-Гера, косо взглянув на бинокль, валявшийся на песке.
— Вам-то еще что… — Даже не унывающая никогда Лида притихла, сидела чуть в сторонке от ребят и кусала травинку.
В горячие дни операции «Треснутая трубка» ребята целыми днями носились бегом, им шагом даже некогда было ходить. А сегодня все тихо разошлись по домам с низко опущенными головами, приунывшие, скучные. Вот и Никону, видимо, не читается потому же. Ему тоже скучно. Вообще-то и до начала операции «Треструб», когда Никон ни с кем еще не дружил, временами ему было так же скучно, но тогда он занимал себя сбором гербария. А сегодня вон и глядеть не хочется на эти засушенные травки. В ушах все звучали последние Риммины слова:
— Спасибо тебе, Никон, за альбом, — прошептала она на пристани, прощаясь с ним за руку. — Как доеду домой, сразу начну искать новые травы. И сразу же напишу тебе. Ладно? Будешь ждать?
— Я? Конечно, Римма…
Больше он ничего не успел сказать, к ним подошла Лида — ему невольно пришлось посторониться…
— Никон! — позвала мать. — Иди-ка сюда, Акулина Мусимовна хочет с тобой поговорить.
Никон вышел в переднюю, поздоровался и выжидательно всмотрелся в лицо и глаза соседки, спрятанные за маленькими круглыми очками. Какое у старушки может быть такое дело к нему, что она специально пришла поговорить?
— Сынок, — сказала Акулина Мусимовна, внимательно, как на взрослого, взглянув на него, — намедни ко мне письмо пришло. Открыла я его и диву далась. Ничего-то там не поняла… И так посмотрела, и эдак — и дошло до меня, что по ошибке попало ко мне письмо-то. Хотела было вобрат почтальону вернуть, да надумала обождать. С тобой вот хочу обсоветоваться…
Никон слушал ее и ничего не понимал. О каком письме она говорит? Почему она хотела вернуть его почтальону, если оно пришло к ней? Да и вообще, почему именно с ним пришла советоваться Акулина Мусимовна?
— Адрес-то правильно указан? — спросил он, внезапно почувствовав, как сильно взволнована гостья.
— Адрес-то есть, сынок, есть адрес-то… И в аккурат мой адрес. Но вот… — худой жилистой рукой Акулина Мусимовна вытащила из кармана фартука большой и плотный конверт. — Но вот что там написано — никак прочитать не могу…
Никон повертел в руках толстый конверт с большим сургучом, внимательно всмотрелся в штемпели.
— Так оно же пришло к вам из-за границы! — вскрикнул он вдруг.
— Так я и подумала… — кивнула старушка.
— Из Польши оно! — сказал Никон, разобрав-таки буквы на штемпеле. — Смотрите, написано: «Любляна». Перед каникулами я книгу про партизан читал, так там бои шли как раз около города Любляна. И область такая есть в Польше.