– Нет, об этом даже не может быть и речи. Я должен победить его честно.
– Я не настаиваю, я предложил в порядке рассуждения. И учтите, одно дело клеветать на человека, другое – рассказать или показать правду.
С такими людьми, как Кабанов, Сереброву встречаться приходилось не в первый раз. И он знал, что самое главное – подбросить мысль, заронить готовое решение в душу генерала, а затем следует подождать, пока мысль приживется, пустит корни. Через пару дней эту мысль генерал посчитает своей и станет с пеной у рта утверждать, что выносил ее и выстрадал бессонными ночами.
Серебров сменил тему, принялся рассуждать о том, в чем он был вообще-то не силен, – о геополитике, о стратегии и тактике российского парламента.
Генералу Кабанову слушать это было не очень интересно, до мандата депутата ему было еще так же далеко, как майору до генеральской звезды. Поэтому он слушал вполуха, размышляя о своем.
Обеденный перерыв в штабе закончился, и люди начали суетиться, то и дело заходить в кабинет Кабанова, принесли поздравительные открытки на подпись.
Серебров решительно поднялся с кресла. Кабанов тоже выбрался из-за стола, отложив очередное воззвание к избирателям.
– Я через пару дней заскочу, товарищ генерал, может, что-то придумаю, может быть, даже найду спонсора для вашей избирательной кампании.
– О, спонсор – это хорошо, – воскликнул Кабанов. – Вот в чем дело, Сергей Владимирович, спонсоры кружатся сейчас вокруг меня, как пчелы вокруг меда. Деньги они дать согласны, поддержку берутся организовать повсеместную, так сказать, по всему фронту, но я пока от их услуг отказываюсь.
– Почему так? – задал вопрос Серебров.
– Сейчас они дадут денег, а потом придут и станут шантажировать. Скажут, мол, уважаемый товарищ депутат, ты входишь в такую-то комиссию, а у нас есть определенные интересы. Так что давай продвигай наш проект, собирай подписи, ставь вопрос, голосуй за него. А я этим заниматься не хочу, я человек непродажный и работаю не за деньги, я интересы государства защищаю, на державу всю жизнь положил. Сейчас если доверие народ мне окажет, то на державу работать стану.
«Ну и врешь же ты, генерал, врешь как сивый мерин! Говори, говори, пока – твое время, а там посмотрим».
– Вы что-то сказали, полковник? – генерал приблизился к Сереброву.
– Я думаю, что ваша позиция абсолютно правильная, так и надо себя вести. На мой взгляд, ее надо сильнее очертить в избирательных роликах, чтобы и народ знал, что вы человек непродажный и неподкупный.
– Да-да, это было бы хорошо. У вас кого-нибудь знакомого, кто мог бы такой ролик изготовить или рассказать обо мне в новостях, – генерал покосился на огромный экран телевизора, – нет?
– Естественно, есть, – ответил Серебров, – но я с этими людьми давненько не встречался. Попытаюсь выйти с ними на связь, а затем доложу, товарищ генерал, – и Серебров по-военному четко сделал к кандидату в депутаты два шага и протянул руку. – До встречи, успехов, – произнес Серебров.
Генерал по привычке щелкнул каблуками. Сереброва от этого звука даже передернуло. Он никогда не любил военных, они вызывали у него раздражение и тошноту.
Женщины из штаба генерала Кабанова провожали Сереброва восхищенными взглядами.
«Вот это мужчина! – говорили их взгляды. – Вот это экземпляр! За такого мы не только бы свои голоса отдали, сами отдались бы».
Глаза женщин блестели, а мужчины исходили завистью, глядя на высокого Сереброва, на его легкие, уверенные движения, на гордо вскинутую голову.
– Что за тип? Что за человек полковник Кречетов? Ему бы в смокинге ходить с шелковой бабочкой, а он в костюмчике рассекает.
О том, что часы на запястье Сереброва стоят больше, чем вся оргтехника в штабе генерала Кабанова, ни мужчины, ни женщины не задумывались. Часы выглядели довольно-таки скромно, настоящую цену им мог дать лишь специалист.
Когда за Серебровым закрылась тяжелая филенчатая дверь с начищенной сверкающей ручкой, генерал Кабанов вздохнул и задумался. Приказным тоном попросил свою секретаршу его не беспокоить, посетителей не впускать. Он сидел, подперев голову кулаками, положив перед собой на столешницу план избирательного округа. Он смотрел на него так, словно собирался оккупировать столичный район, окружить и взять в плен жителей, а тех, кто не сдастся и не покорится, – уничтожить.
Учебные заведения были помечены одной звездочкой, заводы и фабрики – двумя, районное отделение милиции – тремя. Большая звездочка украшала прямоугольник, в котором помещался избирательный штаб.
Палец Кабанова блуждал по плану.
«Может, права жена. Зачем я лезу в драку? На кой ляд мне это сдалось? Но если уж взялся, надо идти до конца, надо победить», – пробурчал генерал, проведя прямую линию от одного угла ватмана до другого.
«Или прав был полковник? С врагами я никогда не церемонился, я использовал все, что помогало одержать победу. Была возможность – я заходил в тыл, подкупал полевых командиров, давая им деньги и оружие, обманывал командование. Врагам со мной было непросто сладить. В Германии я, наверное, и сломался, добили меня бюргеры чертовы своей дотошностью. От них заразился. Забыл пословицу: „Что немцу здорово, то русскому – смерть“. Или наоборот? Не вспомню… Что это я стал таким щепетильным и чистоплотным на гражданке, ведь со мной никто не церемонится?» – Кабанов переключил телефон на себя, вытащил из верхнего ящичка несколько сколотых медной скрепкой листов бумаги, исписанных от руки, положил их перед собой.
Каждая фамилия и телефонный номер были отмечены звездочками, как этикетки коньячных бутылок.
В звездочках генерал разбирался, сам придумал условные обозначения.
Пять звездочек напротив фамилии означали, что человек надежный, три – человек колеблющийся, одна или две – с человеком надо работать. Были и те фамилии, напротив которых стояли крестики. Времени на то, чтобы переубедить «крестоносцев», у генерала уже не оставалось.
«Надо работать с колеблющимися, с теми, кто еще не определился».
Кабанов взялся за тяжелую телефонную трубку:
– Дмитрий Иванович?