— Чего мы ждём? — резко спросил он у Боргеульфа. — Большая часть образцов расположена компактно и можно начинать эксперимент. Или вы ждёте, пока они разбредутся по городу, будто стадо баранов? Тогда за результаты я лично отвечать отказываюсь, и снимаю с себя всю ответственность.
— Профессор, — тоном, каким обычно разговаривают с маленькими детьми, ответил ему Боргеульф, — ответственность в любом случае лежит на мне, и только на мне. И потому выбор наилучшего момента для начала наших активных действий лежит на мне. Давайте мы больше не станем возвращаться к этой теме? Иначе я вспомню, что доктор Коробуд тоже сначала задавал вопросы, а после отказался работать на нас. Надеюсь, вы, профессор, не повторите его ошибки.
Бодень опустил голову. Он чувствовал себя сейчас студентом-первокурсником, которого показательно отчитали перед всей аудиторией. Да что там отчитали — высекли! Однако аудитория оказалась на редкость неблагодарной. Всем просто не было никакого дела до разговора профессора с маркизом. Матросы и офицеры на мостике продолжали заниматься своими делами, неся вахту, и никто не спешил отвести глаза или продолжить работать с нарочитой деловитостью. Телохранитель Боргеульфа Озо стоял с обычным невозмутимым видом, а Сигиру, похоже, занимал один только маркиз. Она буквально не сводила с него глаз, особенно когда тот не обращал на неё внимания.
— Но поверьте мне, профессор, — добавил Боргеульф, сменивший гнев на милость также быстро, как это обыкновенно происходило с ним, — очень скоро мы начнём подготовленный вами грандиозный эксперимент. Я возлагаю все свои надежды на его результаты, профессор.
— Я постараюсь оправдать их, — выдавил из себя Бодень.
— Я верю в вас, — покровительственно заявил маркиз, всегда привыкший оставлять последнее слово за собой.
После победы оба командарма вернулись в штабную избу. Кавалерия и те несколько дивизий пехоты, чтобы остались при армии, потихоньку стягивались обратно в лагерь. Трофейные команды занимались захваченной у врага артиллерией. Похоронные — тем, что хоронили убитых народармейцев, среди которых оказалось удивительно мало бойцов Молодой гвардии, хотя они были на самом острие атаки. Гайдамаков же свалили в общий ров, который пришлось долго рыть в схваченной заморозком земле. С ним провозились даже дольше, чем с могилами для народармейцев. С ними ведь помогали боевые товарищи убитых, а вот пленных в этой битве не было, и с мёртвыми гайдамаками пришлось возиться похоронщикам.
— Славная была рубка, Бессараб! — хлопнув ладонью по столу, выпалил Будиволна. — Надо обмыть её!
— Не торопись с этим делом, — покачал головой тот. — Нам надо для начала разобраться с теми, кто на гауптвахте сидит.
— Да пошли они… — отмахнулся Будиволна. — До завтра не околеют. Не хочу сегодня на них время тратить. Мы такую победу одержали. Разгромили последних сиверцев. Нету больше в нашем Прияворье гайдамаков — мы с тобою всю их гадючью породу вывели.
— Не без помощи врага, — снова вернул его с небес на землю Бессараб. — Большая часть гайдамаков погибла при штурме города. Мы только добивали оставшихся.
— Ну вот что ты за человек такой? — возмутился Будиволна. — Хуже моего уполномоченного, право слово. Я уже Вершилу услал подальше, чтобы не наводил тень на такой день, так ведь нет же. Ты теперь принялся за это дело. Вот уж от тебя, товарищ Бессараб, я такого не ожидал.
— Не нравится мне то, что в лагере происходит, — неожиданно произнёс Бессараб. — Как будто перед облавой.
Ни для кого не было секретом, что отчаянно храбрый командарм Бессараб до революции был славным налётчиком и грабителем. Он вырывался из десятков засад, устроенных на него царской стражей, уходил от погонь и бежал с каторги, откуда никто не возвращался. И чутьё у него было развито просто звериное.
— Ставь на стол четверть первача, — велел он Будиволне, словно тот был его подельником, а вовсе не товарищем, равным по званию и заслугам перед родиной. И что самое удивительное тот послушался. — Разливай, но пить — не пей. Будем ждать.
Они сели за стол, на который вместе с четвертью местного самогона Будиволна выставил ещё нехитрой снеди. В стаканах булькала мутноватая жидкость, а в глазах двух командармов плескался азарт, как перед боем. Оба ждали. Теперь уже и Будиволне передалось нервное напряжение Бессараба. Он бы выложил на стол кобуру с имперским пистолетом, да делать этого было нельзя. Не надо настораживать врага преждевременно.
Ждать долго не пришлось. Дверь избы слетела с петель после одного могучего удара — внутрь ворвались несколько молодогвардейцев с револьверами в руках. Командовал ими, конечно же, Кудряй.
— Руки на стол! — гаркнул он. — Вы арестованы! — Но обычного в таких случаях «именем Революции» добавлять не стал.
Выкрик его стал командой для обоих командармов. Будиволна молниеносно выхватил из кобуры пистолет — и трижды выстрелил в сторону дверного проёма. Особой меткостью он никогда не отличался, предпочитая работать шашкой. Но промахнуться в тесноте избы было практически невозможно. Пули пробили тела молодогвардейцев, но те словно и не обратили на это внимания. Тут же открыли ответный огонь.
— В окно! — рявкнул Бессараб.
Он сразу понял, что отбиться от молодогвардейцев в избе не получится никак. Их слишком много, да и на улице, скорее всего, ждёт подкрепление. А потому решил сразу бежать. Выстрелив дважды через плечо из револьвера, скорее для острастки, он рванулся к окну. Остановить его никто не успел. Всем своим массивным телом он высадил окно вместе с рамой и вывалился в сугроб, наметённый прошлой ночью под стену избы.
В это время внутри Будиволна перевернул стол, чтобы укрыться за ним от вражеских пуль. Тем самым, правда, отрезав себе единственный путь к отступлению. Но бежать бравый командарм и не собирался. Вместо этого он пошёл на прорыв. Перехватив левой рукой пистолет, Будиволна открыл из него беспорядочный огонь, укрываясь за толстой столешницей, которую не брали револьверные пули врагов. Патронов в обойме имперского пистолета было предостаточно — стрельба Будиволны заставила-таки молодогвардейцев притормозить. Один из них поймал пулю прямо в лоб и повалился на пол избы. Вот уж не повезло — так не повезло.
Воспользовавшись этой заминкой, Будиволна ринулся в атаку сам. Никто из его врагов и подумать не мог, что он пойдёт на такое. Ведь форменное самоубийство же! Однако именно такое поведение дало ему вполне заслуженную славу отчаянного сорвиголовы ещё на фронтах Первой войны, а после сделало одним из самых опасных командиров Гражданской.
Первый же удар шашкой свалил молодогвардейца — он рухнул на тело своего товарища, обильно поливая его кровью. Тяжёлый клинок сокрушил его рёбра, распластав до середины груди.
Будиволна рванул вперёд, будто вихрь. Он рубил направо и налево, как в сражении, в самом центре конной рубки. Полетела отрубленная рука с ещё зажатым в ней револьвером. Затрещал чей-то раскраиваемый череп. Кто-то пытается удержать в животе выпущенные кишки. Будиволна уже почти вырвался из дома, подскочил в двери, когда его нагнал Кудряй. Вместе они вывалились из избы, обмениваясь страшными по силе ударами.
Они сошлись на утоптанном снегу перед входом в избу. Они танцевали сложный танец — танец смерти. Они рубили друг друга, подставляли под удары шашки. Клинки сыпали пучками искр. Оба были быстры и умелы. Оба прошли суровую школу войны. Оба были готовы убивать. И ни один не дал бы другому пощады. Они вертелись в смертельном танце, казалось, снег под их ногами давно должен растаять, а земля — задымиться. Но он лишь скрипел, утаптываемый всё сильнее двумя парами сапог.
Удара Будиволны Кудряй просто не заметил, так быстр тот оказался. Невысокий, жилистый, но при этом невероятно сильный Будиволна был не просто отменным фехтовальщиком. Он умел главное — видеть, когда и куда надо бить. А в таком поединке, как шёл сейчас на снегу перед избой, это самое главное. Тяжёлый клинок шашки буквально вскрыл грудь Кудряя, залив его шинель потоками крови. Начдив упал на колени, однако каким-то невероятным образом он был ещё жив.