Первую белку на этот раз мы с Дружком нашли очень скоро. Дружок, как скажут охотники, отдал громко голос, я подошел к елке, у которой сидел мой четвероногий помощник, и без особого труда рассмотрел белочку, сидевшую у ствола на толстой ветке.
В зубах у белочки была большая еловая шишка. Когда я подошел поближе, зверек увидел меня и выронил шишку. Дружок кинулся к упавшей шишке, под елку, а я успел рассмотреть, что и у этого зверька шубка еще совсем рыженькая.
Вторую белку мы искали дольше. Но наконец нашли… Сначала, как обычно, ее отыскал Дружок. Я долго выглядывал зверька среди ветвей, но так и не мог разглядеть.
Уходить, не увидев белку, мне не хотелось, и я вспомнил, как обычно охотники выпугивали затаившегося зверька, как заставляли его шевельнуться и обнаружить себя. Для этого обухом топора несколько раз ударяли по стволу дерева, на котором была обнаруженная собакой белка. Белка не любит таких резких ударов и обычно пугается, в испуге перебегает на другое место, и опытный охотник по чуть приметному движению среди еловых ветвей замечает желанного зверька.
Конечно, стрелять в белку мы не собирались. В лес ружья с собой я не брал, и потому вся наша охота и оканчивалась тем, что, увидев зверька, мы шли дальше, разыскивая других лесных обитателей. Но увидеть зверька мне очень хотелось, и я вынул из-за пояса топор и несколько раз резко ударил по стволу.
И белка обнаружила себя. С той стороны, с которой я подошел к стволу, ветви у елки были пореже, и я хорошо видел, как зверек после удара метнулся вверх.
И тут сверху к белке кинулось что-то большое и быстрое. Все произошло в мгновение… Я не успел еще сообразить, что произошло, кто кинулся к потревоженному мною зверьку, как этот кто-то уже несся в сторону, держа в когтях только что пойманную белочку.
Это был ястреб, ястреб-тетеревятник. Возможно, этому пернатому охотнику и не удалось бы самому поймать нашу белку, возможно, ему пришлось бы и немного поголодать — ведь белки очень осторожные зверьки и, завидев, врага, никак не выдают себя. Возможно, эта белочка сначала, плотно прижавшись к стволу елки, подождала бы, притаилась, а потом незаметно улизнула бы от врага. Но тут помешали мы…
Дружок, поймав запах зверька, громким лаем заявил, что белка здесь. А я, не разглядев сразу затаившегося зверька и не подумав, что где-то может таиться ястреб-охотник, спугнул спрятавшуюся белочку ударом топора. И ястреб, сидевший в засаде, только этого и ждал. Стрелой он кинулся к добыче и так же быстро скрылся от нас.
Так и погубили мы маленького, пушистого зверька — погубили только потому, что были слишком любопытны и не очень часто задумывались, чем наше любопытство может окончиться.
Из леса мы возвращались виноватыми. Дружок, будто понимая, что произошло, на этот раз не бежал впереди меня, а понуро плелся сзади. И дома, в комнате, он не стал лезть к столу и, как обычно, тут же требовать положенный ему обед — он тихо улегся под стол и виновато посматривал оттуда на меня.
Мне тоже в этот вечер было очень стыдно, и я долго размышлял, что можно и чего нельзя делать в лесу человеку, чтобы не принести в лес беды.
И после этого случая я никогда не разыскивал затаившихся птиц и зверей и больше не позволял Дружку слишком надоедать лесным обитателям.
СТАРАЯ БЕРЕЗА
СИНИЧКИ В ПАРКЕ
Ранней весной, когда в лес еще не пришло весеннее тепло и не вернулись еще из теплых стран перелетные птицы, вдруг да услышите вы в лесу громкую и задорную песенку-колокольчик большой желтогрудой синички.
Это она первой, вслед за барабанным призывом дятла, объявляет всем-всем, что весна уже совсем близко, что совсем скоро набухнет от талой воды и опустится к самой земле холодный, голубой от мороза сугроб и что из-под этого сугроба скоро покажется небольшим островком оттаявшая земля, а потом над ожившей, проснувшейся землей зазвенит настоящая весенняя песенка — песенка только что вернувшегося в родной лес зяблика…
И тогда голосок большой желтогрудой синички будто чуть померкнет, будто станет тише и потеряет немного свой хрустальный звон. А явятся в лес дрозды, подымут неумолчный треск, и затеряется недавняя яркая синичья песенка совсем, словно уйдет синичка из леса, уступив недавнее место и зяблику и дроздам.
Но нет, никуда не улетела эта желтогрудая птичка, здесь она, и поет она по-прежнему чисто и звонко, но только теперь за песнями наших новых громких певцов плохо слышен ее голосок. Да и к лучшему это вроде бы для самой синички — занята она теперь другим делом: тайно шмыгает взад и вперед от дупла в кусты, из кустов в дупло, где вот-вот появятся на свет ее маленькие птенцы. А зачем в такое время уж слишком громко заявлять о себе, выдавать песней то место, где устроено гнездо?
Так и считал я долгое время, что живет в лесу эта желтогрудая синичка, наша доверчивая гостья у зимней кормушки, тайно, незаметно и никогда не согласится в такое весеннее время завести знакомство с человеком. Мол, зима зимой — зима другое дело: голод не тетка, тут и с человеком можно подружиться. А уж весной, когда пришло время вывести птенцов, извините, не станет наша синичка доверчиво торчать перед человеком: кто его знает, этого человека, о чем он думает, — может, хочет узнать, где гнездо, а потом заберет всех птенцов…
Так или нет рассуждала эта быстрая, ловкая и тайная по весне птичка-синичка, но только никогда раньше не приходилось мне встречать в весеннем лесу синичек, которые отнеслись бы ко мне так же доверчиво, как и зимой около кормушки. Увижу другой раз дупло, в которое только что забралась синичка, подожду, когда вынырнет эта птичка обратно, подойду к птичке поближе, и тут же исчезнет она в кустах, будто сквозь землю провалится, и долго потом не показывается около своего дупла, не желая подтверждать мою догадку, что именно здесь и есть ее гнездо.
Но как-то совсем недавно забрел я в старый, давно перезревший и, пожалуй, уже отживающий свой век парк. В парке было много дуплистых деревьев, и в этих дуплах синички из года в год устраивали свои гнезда. Шел я по краю парка, там, где поднялись робким тонконогим рядком светленькие березки. Пусто было в парке, пусто и около березок. Трава еще не поднялась, листочки по деревьям еще не зазеленели — весна в этом году выпала поздняя, затяжная, холодная. Казалось, нет сейчас вокруг меня ничего живого, лишь в стороне около скамейки изредка подавали голоса занятые каким-то своим очень важным делом сосредоточенные воробьи.
И тут под березками заметил я короткое движение. Кто пошевелился, кто двинулся, я сразу не разобрал. Но то, что здесь только что кто-то был, я уже не сомневался. Кто это? Скорей всего, мышь прошмыгнула в прошлогодней листве… И только я подумал, что под березкой, пожалуй, был именно мышонок, как снова кто-то шевельнулся-шмыгнул, но уже не на земле, а среди веточек деревца, крайнего ко мне.
Я остановился, замер, и почти рядом с собой, в каком-нибудь метре, увидел знакомую желтогрудую птичку. Синичка — а это была, конечно, она сидела на ветке, как всегда, чуть бочком: одна лапка выше, другая ниже по ветке, так что вид у птички был задорный и даже чуть озорной. Сидела и, не пугаясь, не вздрагивая от напряжения, не таясь, смотрела на человека, смотрела доверчиво, спокойно, как смотрели на меня синички зимой, когда угощал я их возле кормушки семечками.
А рядом с этой добродушной синичкой заметил я еще одну точно такую же птичку. Она тоже сидела на ветке и тоже очень доверчиво смотрела на меня. И как мне показалось, смотрела даже не на меня, а на мой карман, где еще совсем недавно всегда было хоть немного угощения для птичек.
Но сейчас мой карман был пуст, у меня с собой не было вообще ничего, чем я мог бы угостить этих птичек. И я просто, в ответ на доверие, протянул синичкам свою руку ладонью вверх… И синички нисколько не смутились. Одна из них еще выше поднялась на лапках и, чуть наклонив голову, с любопытством заглянула ко мне в руку. Но там ничего не было.