— Вот так уже вторую неделю, — заливаясь слезами, говорила сестра. — Отойдёт — и опять за водку, опять они у него скрозь лезут. Как с Совета пришли и колбасы в амбарах описали... Ад у меня дома, Евдокия, ты уж не обессудь.
Выходит, и дня не пробыла в Туле деревенская женщина Евдокия Заикина, вдова при живом муже. Одна теперь радость: уже сегодня к вечеру деток своих увидит, обласкает. Как они там, кровинушки, без «её?
— Ты, Буран, совсем обнаглел. Ай спишь? — Евдокия подёргала вожжи, мерин недовольно фыркнул, затряс головой, звякая удилами, хлестнул хвостом и перешёл на неторопливую рысь. — Бежи, бежи! — подбадривала его Евдокия, и думы о доме, о ребятишках, о скором севе постепенно стали отогревать её душу.
«Ничего, — думала она. — Все как-нибудь образуется, с нами Бог. И революция ихняя не на века же! Вернётся к нам Прохор, куды денется?..»
Орловское шоссе было пустынно. Давно осталась позади Тула, растаяли вдали бессонные огни Косогорского металлургического завода. Только мерный стук Бурановых копыт по накатанной твёрдой дороге. Только звёздное небо над головой. Только поднявшийся предутренний ветерок, который сушит на щеках последние слёзы.
«Всё, всё образуется, — думает Евдокия Заикина. — Будем живы, не помрём».
«30 апреля 1917 г. Тула.
Дорогой Арнольд!
Уж и поверить не могу, что из нашего российского пожара и вавилонского хаоса это письмо попадёт в благословенный Париж, что будешь ты читать его в своём доме на авеню Клобер.
Итак, первое, о чём просишь сообщать, — о вашем имении. И ты и Анна — все вы оказались правы, продав в прошлом году Батурине за полцены и поспешно — уж не сердись — бежав из России. Да, наверно, твой рациональный немецкий мозг помог тебе заглянуть вперёд и всё это предвидеть. Словом, Батурино разорено крестьянами с чудовищным вандализмом, я был там неделю назад. Новый хозяин купец Копаев успел лишь вывезти мебель, рысаков с конюшни, несколько сельскохозяйственных машин, ещё что-то. Я же застал полный разгром. Ходил и глазам своим не верил: бильярдная сожжена, остались одни головешки, ваш чудесный яблоневый сад наполовину варварски и бессмысленно вырублен, деревья валяются тут же, они им не нужны, рубили просто так, вымещая злобу... Все теплицы порушены, кругом битое стекло, истоптанные гряды, кучи мусора. А в вашем цветнике, где было столько благоухающих роз — как они цвели в конце мая! — помнишь? — я нашёл изуродованный труп горного козла, доверчивого и ласкового Геракла. Мне рассказывал ваш садовник, старый Игнат Фатеевич — он только один и остался из прислуги, живёт в своём флигельке, чудом уцелевшем. Рассказывал, плача: пьяные мужики и солдаты затащили Геракла на второй этаж и, раскрутив за рога, сбросили на клумбу и уже на клумбе добили его дубинами, приговаривая: «Вот те, барская забава!» Нет и в помине павлинов и фазанов, что величаво разгуливали перед домом...
Понимаю, как невыносимо читать всё это, но правду нам с тобой необходимо знать до конца. Дом тоже весь разорён дотла, даже рамы и двери повынимали, в нижнем зале выломали паркет, а белый рояль, на котором так дивно играла Катенька, исковеркан, искромсан топором, и на полу возле него нагажено...
Всё, всё, Арнольд, больше не буду. Помнишь, в начале 16-го года, когда в Петербурге начались бесконечные демонстрации и митинги и один за другим следовали поражения на фронтах, ты сказал: «Всё. Россия, в которой мы живём и которую любим, кончилась». Я спорил с тобой: «Кончается не Россия, а российское самодержавие». Сейчас я убеждён: правы мы оба. Кончилось самодержавие, кончается и Россия. Прежняя Россия, которая стала подниматься на диво миру после реформ императора-освободителя Александра Второго. Но как мало, Боже, как мало нам было отпущено для свободного развития! То, что в Англии началось в двенадцатом веке, с Хартии вольностей, в большинстве европейских стран в пятнадцатом — шестнадцатом веках и завершилось Великой французской революцией, — у нас в России свершилось лишь во второй половине девятнадцатого века. Только первые шаги! Всё равно в Двадцатый век мы вступили если не рабами, то с рабской психологией. И от этого не уйти — таков рок российской истории.
Что же сейчас происходит в России? Куда мы идём? Вот, Арнольд, как я всё это понимаю. У России два пути. Первый: путь европейского парламентаризма, эволюционный путь к демократии, к демократическому устройству общества. Мы встанем на него, если в конце года состоятся, не будут сорваны выборы в Учредительное собрание, которое создаст коалиционное многопартийное правительство. Сейчас в стране около двадцати партий, из них пять по крайней мере имеют реальную силу и вес. Но есть второй путь — и, увы, с каждым днём он становится всё реальней — это революционное развитие событий. Ломка, экспроприация, насилие, уничтожение «эксплуататоров», и в результате должна родиться новая Россия, где «хозяином» будет — какая иллюзия! — народ. Разгром вашего Батурина — зримый образ этого второго пути, и на него уже становится Россия, вернее, готова встать.
А самое ужасное — есть конкретная сила, возглавившая всероссийский бунт, да, да! — «бессмысленный и беспощадный» — он и есть второй путь, о котором я говорю. Эта сила — партия большевиков во главе с Ульяновым-Лениным. В этой партии до конца осуществился тип русского революционера, который наша история начала формировать на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.
Сегодня у меня была встреча с ярчайшим представителем этой новой плеяды российских революционеров, но, прежде чем рассказать тебе о нём, несколько соображений.
Где причины появления в России партии большевиков, партии революционеров-максималистов? И кто конкретно виноват, что эта партия уже есть, уже мощная данность нашей действительности?
Причина её появления одна: многовековое рабство русского народа. Большевики, если представить в голом виде конечную цель их борьбы, — яростные противники этого рабства, разрушить его — их главная задача, разрушить всеми средствами, и насилие, революция, считают они, из всех средств самое действенное, что, увы, подтверждает и отечественная, и мировая история. В этой яростной борьбе, туманящей разум, у них нет понимания, что уничтожение рабства насилием ведёт к новому насилию и, в конечном итоге, к новому рабству. То уже доказано историей нашей цивилизации. Заколдованный круг...
Теперь — кто же виноват, что они теперь не только данность, но и действующая данность? Виноваты в этом, на мой взгляд, две силы — русское самодержавие и русская так называемая передовая интеллигенция.
Монархи большинства европейских стран ещё в средние века встали на путь компромиссов с новыми социальными силами, ремесленниками, купцами, конечно, с буржуазией прежде всего. (Знаю твои возражения, однако по-прежнему готов утверждать: первая буржуазия в современном понимании появилась у нас ещё при Екатерине Второй, а уж при Петре Первом в марксистском толковании она становится классом.) Без насилия или в результате локальных революций, как, например, германская 1848 года, которой я сейчас занимаюсь, рождались демократические, парламентские формы правления, где монархи или короли постепенно, сохраняя определённые династические и материальные привилегии, становились лишь символами государства, нации, притом символом, скрепляющим их, как это имеет место сегодня в Англии или Испании.
А наше тупое самодержавие, наши цари, монархи, помазанники Божии, вплоть до последнего, кровавого Николая? Кстати, представь, если бы в январе 1905 года он вышел к народу, а не встретил его пулями и казаками? Если бы не было Кровавого воскресенья, а разговор, поиск компромисса? Ведь «царский манифест» — это уже постфактум, от животного страха перед начавшейся революцией. История России могла бы развиваться мирно, не было бы сегодняшней кошмарной действительности. Словом, и последний русский самодержец был по психологии своей рабовладельцем. И все они — русские цари, начиная с князей, были рабовладельцами, один меньше, другой больше, отсюда всё: культ цезарианской власти, нежелание с кем-то делиться ею, пренебрежение к новым социальным силам, страх перед любым компромиссным решением и просвещением нации (рабами легче управлять), чванство, спесь, скрытый ужас перед «тёмным» народом. Словом, все наши самодержцы — сами порождение многовекового русского рабства, которое для них было единственной родимой средой. Даже Александр Второй, даже он не исключение. Я занимался его эпохой, и у меня есть твёрдое убеждение: он сам испугался своих реформ, испугался проглянувшей в результате их русской свободы — иначе он не тянул бы почти четверть века с принятием Конституции, пошёл бы за блистательным Лорис-Меликовым, не оглядывался бы на Победоносцева, и я утверждаю: он сам стал причиной своей гибели от метательного снаряда первомартовцев, потому что он и породил «Народную волю». То есть, Арнольд, русское самодержавие на протяжении всего своего существования, укрепляя в России рабство (крепостничество — рабство, и ничто другое), провоцировало народ — справа — на бунты, акты насилия, революцию, само формировало в стране целые поколения революционеров, если хочешь, совершенствовало их, и вот, в конечном результате, мы имеем партию большевиков.