...В трактире Соборнова прибавилось народу, почти все столы были заняты, бесшумно сновали половые с самоварами и подносами. Прохор Заикин, потягивая час с блюдца, с лицом уже мокрым от пота, говорил брату своей жены, которая понуро молчала:
— Слышь, Семён! Вот большевики дадуть землю... Я чо посею, отгадай? — Семён Воронков молчал отрешённо, потирая большими пальцами белый шрам на щеке. — Гороха посею, вот чего! Нихто яво у нас в Луковке не садит, а я... Уж больно горох люблю, ежели со свининой в печи томить...
На эстраде гармонисты — филимоновские игрушки — как раз ожили и пели дружно, в лад растягивая мехи своих инструментов:
— Что же, Прокофий Николаевич, должен констатировать. — В голосе Григория Каминского появилась горечь. — Факт есть факт — мы с вами по разные стороны баррикады.
— И всё же давайте договорим! — Редактор газеты «Свободная мысль» был полон решимости. Решимости и отчаяния. — Сделайте... Прошу вас, сделайте последнюю попытку понять меня! Очевидно, нужно как-то переключить сознание. Не знаю... — Мигалов повернулся к Ольге Розен. — Я рассчитываю на вас. Женское сердце более чуткое. Итак... Самое великое завоевание свершившейся в России Февральской революции — демократия. Она только становится на ноги... Мучительно и трудно становится на ноги. И вот сейчас наша молодая демократия под угрозой. Угроза эта — вы, большевики!
— Но почему? — ужаснулась Ольга.
— Я уже говорил... — Прокофий Николаевич резко рубил рукой воздух. — Потому что вы — партия крайних левых убеждений. При этом для вас не существует мнения других. Правы только вы, те, кто с Лениным. А кто не с вами, тот против вас! — Он повернулся к Каминскому. — Ведь так?
Возникла тяжкая пауза, заполненная невнятным гулом трактира — народ всё прибывал: закончилась смена на оружейном заводе.
— Так... — сказал наконец Григорий.
— Но неужели вы не понимаете, что это путь к анархии? — воскликнул Мигалов. — К гражданской войне! А такая война у нас — самоубийство нации! Надо знать русский национальный характер. Или мало нам в прошлом Разина, Пугачёва и иже с ними? Нет, достаточно крови... Россия не должна оказаться в состоянии гражданской войны! Россия не должна преступить свою клятву Временному правительству и оставить без поддержки людей, взявших на себя всю тяжесть и проклятие власти! Ни один класс в России не смеет претендовать отныне на диктатуру власти и, основываясь на праве захвата, объявлять себя новым привилегированным сословием!
— Весь трудовой народ — не сословие! — непримиримо сказал Каминский.
— Да поймите вы! — Прокофий Николаевич говорил громко, и его уже слушали за соседними столами, два солдата и Евдокия Заикина — тоже. — Государству, где классовые организации стремятся вырасти в болезненно раздувшиеся бюрократические опухоли, грозят неминуемая смерть и разорение. Россия нуждается не в классовой борьбе, а в исцелении всех классов общества, не в господстве одних над другими, а в бескорыстном и самоотверженном сотрудничестве всех во благо всем. Иначе — пропасть, гибель и нескрываемое проклятие народов, поверивших в нашу революцию и связавших свою судьбу с ней.
— Сначала революция должна победить! — убеждённо сказал Каминский.
— Боже мой! — Теперь в голосе Мигалова было одно полное отчаяние. — Что же делать? Я чувствую, что стучусь в глухую стену!.. Да уразумейте же! Ваша программа — это система социальных реформ, которые вы хотите осуществить силой, грубой силой! Навязать их России! Осознайте тысячелетнюю истину: широкие социальные реформы есть дело знания, опыта, осторожности и ответственности! Социальная жизнь складывается веками, она вся пропитана многолетними традициями, внедрявшимися в характер народа. Она покоится на слишком стихийных, бессознательных основах, чтобы можно было ломать и перекраивать её в пылу борьбы, под стимулом зависти, ненависти и мести!
— Наверно, это так... — прошептала Ольга Розен.
— Социальную жизнь недопустимо ставить на карту, — продолжал Прокофий Николаевич Мигалов, — в угоду прямолинейной программе, чтобы её можно было бессовестно приносить в жертву сомнительным экспериментам. Социальные реформаторы не смеют выдавать неоплатных векселей, не смеют быть демагогами, играющими на слепых вожделениях возбуждённой толпы!..
— Всё это абстракция, — перебил Григорий Каминский. — Народ, который вы называете слепой толпой, ждёт конкретных дел. Ждёт именно социальных реформ. Там всё просто: долой войну, землю крестьянам...
Теперь перебил, в крайнем нетерпении, Мигалов:
— Народ нуждается прежде всего в разумном освещении того, что свершается, в сознательном отношении как к своим нуждам, так и к силам, средствам и возможностям реформ. Социальных революций ещё не было в России, и то, что воспалённому уму фанатиков рисуется как социальная революция, в глазах историка и социолога является только погромом и гибелью культуры!
— Мы революционеры-практики! — воспалённо сказал Каминский. — Выйдите со своими общечеловеческими проповедями к рабочим, крестьянам. — За соседними столами прозвучало несколько одобрительных возгласов. — Что они вам скажут?
— Верно... — тяжко вздохнул Прокофий Николаевич. — Тут вы правы. Непросвещённому уму и тёмному народу... А сегодня русский народ... Не только русский, все народы, населяющие огромную империю, — это тёмная, озлобленная нуждой и гнетом сильных мира сего многомиллионная масса.
Опасная, непредсказуемая стихия, без всякого опыта политической жизни, без демократического мышления...
— Как вы боитесь собственного народа! — перебил Каминский и посмотрел по сторонам, ожидая поддержки.
Но за соседними столами молчали.
— И однако же я постараюсь закончить. — Теперь голос Мигалова звучал спокойно. — Естественно, большевистские лозунги такому народу близки и понятны. Главное — понятны... Земля — крестьянам! И, значит, силой забрать её у землевладельцев. Заводы — рабочим! Смерть буржуям! Словом, «грабь награбленное». Ведь так? Штыки в землю, и не надо защищать отечество. А ещё лучше — направить штыки против внутренних врагов... Да минует нас чаша сия. Но если... если это произойдёт... Россия будет залита реками крови. Русской крови...
— Но ведь невозможно, — перебил Каминский, и голос его был полон страсти, — завоевать социализм без насилия, без борьбы и крови.
— Социализм как великое будущее мировой демократии неоспорим! — Десятки напряжённых взглядов были устремлены на редактора газеты «Свободная мысль»; его голос звучал в полной тишине. — Но социализм не вводится в результате насилия, запуганности и растерянности! Он — дело органического совершенствования всей жизни и каждой человеческой личности в отдельности, он — вопрос вековой эволюции и постоянного прогресса разума и гуманности!
— Вы правы... — тихо сказал Каминский. — Может быть, вы правы. Но у истории каждой страны, очевидно, свои законы. Их не переделать, их действия не отменить. Сегодня, сейчас Россия жаждет социалистических преобразований. Народ не может ждать ещё десятилетия. Он изнемог... Его уже не остановить...
— Вот-вот!.. — перебил Мигалов. — Не остановить! И вы хотите возглавить эту поднявшуюся народную стихию, в которой сейчас разбужены все самые низменные инстинкты и жажда мести за вековые унижения, подчинить её себе, своим целям, а в конечном итоге использовать для захвата власти...