— Кто проиграл войну япошкам? — Семейство за незнанием ответа помалкивало. — Царские генералы проиграли! Царь, чтоб он сгинул, проиграл! — Тёща перекрестилась на иконы в красном углу. — А солдат русский воевать умеет... — Глава семьи выпил вторую чарку водки и смахнул скупую слезу, набежавшую на глаза. — Сколько там нашего брата зазря полегло!.. Сколько по госпиталям сгнило... Отседова какой вывод? — Опять все за столом как язык проглотили. И что удивительно — тёща тоже ни слова. — Свергать надо к чёртовой матери царя и его генералов с министрами!
— Лёша, ты хоть не громко... — осмелилась было жена на возражения.
— Цыц! — грозно гаркнул Алексей Александрович, а самые малые дети заревели в голос. — Объявляю вам своё решение: отныне на дело революции кладу жизнь!
Надо сказать, что до отправки на японский фронт Алексей Александрович Каминский сапожничал на окраинной улице Екатеринослава, где и обитал со своим семейством. От клиентуры, правда всё больше люда небогатого, отбоя не было. По понятиям рабочей слободки, жила семья вполне сносно.
Вернувшись с войны, опять засел Алексей Александрович в своей комнате, пропахшей деревянным клеем, привычно застучал молотком, выбирая медные гвозди с языка. Однако изменения в жизни и сапожника, и его чад и домочадцев произошли. Теперь часто по вечерам исчезал куда-то сапожник, возвращался поздно, случалось, за полночь, и на вздохи жены отвечал кратко:
— Не твоего ума дело. Ты за детьми гляди.
Стали и в доме Каминских появляться люди, тоже по вечерам, всё больше мастерового вида — запрутся в комнате Алексея Александровича, и разговоры там тихие, споры, но тоже голосами приглушёнными. Откроется дверь, хозяин скажет:
— Жена, ещё самовар. Этот простыл.
А как-то, уже совсем в ночь, услышали женщины — тихо, но складно поют за дверью сапожной мастерской:
Тут самый старший из сыновей, Николка — двенадцатый год ему шёл, — оказывается, не спит, объясняет матери и бабушке:
— Это они про революцию!..
Враз на него женщины свистящим шёпотом накинулись: а ну, в постелю, оголтелый!
Необходимо одно разъяснение: суровость и охота покричать у жены Алексея Александровича и его тёщи больше проявлялись в общении между собой и в совместном воспитании чад. Авторитет же главы семьи был в доме непререкаем. И жило это семейство Каминских дружно, весело, правда, несколько шумно и бестолково.
После первой русской революции вслед за Наумом Александровичем покинул Екатеринослав и Алексей Александрович. Можно предположить, и у него неприятности с полицией и властями произошли.
Ещё одна черта характера была у Алексея Александровича весьма характерная: непоседлив, а может, неуживчив. Вот только с кем? Не с клиентами же своими, которые ему тачать сапоги заказывают. Получается опять — с местными сильными мира сего, властями предержащими...
Словом, к 1911 году сменил Алексей Александрович несколько мест и вот оказался в Минске, предварительно со старшим братом списавшись, и Наум Александрович оказал ему протекцию по устройству с жильём в рабочей слободе у Брестского вокзала.
Небольшой домик в четыре комнаты с садом и огородом за высоким забором, двор с сараем для дров, кусты сирени под окнами, а летом в палисадничке расцветают алые и белые мальвы. Улица немощёная, зимой в сугробах у домов, летом заросшая пахучей мелкой ромашкой.
В этом доме и появился в январе 1911 года гимназист Гриша Каминский.
Приняли его тут радушно, по-родственному, без лишних слов.
— Вот твоя комната, Григорий, — сказал Алексей Александрович. — Старших девок к тёще переселил. Ничего! Ей веселее будет... — В ту пору в семействе Каминских было уже не то шестеро, не то семеро детей, — младших Гриша путал. — Тесновато, зато тихо. Занимайся! — Хлопнув племянника по спине сильной рукой, сказал: — Эко ты, брат, вымахал в последние годы!
Действительно, и сам Гриша в крохотной комнатушке ощутил себя великаном. Казалось, повернётся — и обязательно что-нибудь заденет. Однако всё ему здесь нравилось: окно выходит в сад, сейчас утонувший в снегу; кровать у тёплого бока печки, столик, на котором стоит круглый будильник с циферблатом в виде солнца. На глухой стене он приспособил полку для книг, под кровать — гантели и коньки.
Но главное — это рабочая слобода. Молодец дядя! Поселился в таком замечательном месте.
Район вокруг Брестского вокзала был особым в Минске. Железнодорожный мост соединял Брестский вокзал с Виленским, и был этот мост своеобразной границей.
От Виленского вокзала рукой подать до городского центра. Здесь несколько мощённых булыжниками улиц, которые по вечерам освещают — нововведение! — электрические фонари, следуют один за другим роскошные особняки местной аристократии, администрации и богатых купцов, всё больше в стиле «русского модерна», на Питер и Москву минская знать оглядывается. Несколько улиц деловых: здесь ведут торговлю оптом и в розницу самые разные фирмы, и отечественные, и иностранные, и смешанные; торговые дома рекламируют самые разные товары — от корсетов новейших французских фасонов, брюссельских кружев и всемирно знаменитых ароматических сигар фабрики «Катык» до венской мебели, германских станков для текстильных фабрик и локомобилей. Совсем рядом знаменитый рыбный рынок (сюда ещё с первых гимназических классов любил приходить Гриша со своими друзьями — поглазеть): ежедневно выкладывают рыбаки на длинные прилавки из плетёных корзин серебристых карпов, остромордых щук, пучеглазых раков, выловленных в Свислочи и Немичи. Особая улица предназначена для развлечений: тут в электротеатре «Гигант» идут «лучшие боевики синематографического сезона»; к игорным домам, в дверях которых стоят величественные лакеи в ливреях с лампасами жутко неприступного вида, съезжаются поздними вечерами господа в костюмах «чёрная тройка» и белоснежных манишках («Чем они там занимаются?» — пытался угадать гимназист); а в ресторанах «Чикаго» и «Альказар» кутят провинциальные дельцы, и даже через зашторенные окна слышно, как поёт цыганский хор:
Совсем другой мир в рабочей слободе возле Брестского вокзала. Он милей Грише Каминскому, и люди, которые живут в слободе, милее и понятней. Здесь он свой среди своих. Ещё раньше, когда Гриша жил в Минске с родителями, он часто бывал тут у своих друзей. С каждым годом их у мальчика становилось всё больше и больше.
... Улицы немощёные, дома всё одноэтажные, построенные большей частью давно. Обитает в этих домах рабочий и конторский люд, почти все знают друг друга. Свои нравы и обычаи, дух независимости и демократизма. В слободу не очень-то любят заезжать и заходить по вечерам полицейские, а жандармским ищейкам, сыщикам с незапоминающимися физиономиями лучше не появляться. Предпочитало сюда не заглядывать и гимназическое начальство и классные воспитатели, а строгости в гимназии изрядные. Среди всяческих ограничений и это: воспитанники не имеют права появляться на улицах города после семи часов вечера.
Однако для гимназистов, живших в слободе, этот закон не писан.
И не было у Гриши Каминского большего удовольствия, чем независимая прогулка вместе с друзьями по слободе, по главной её улице, Московской, которая ведёт к железнодорожному мосту, два мира разделяющему.
Особенно любили друзья подниматься на этот мост. Под ним жила своей жизнью железная дорога: горели на путях разноцветные огни, перекликались маневровые паровозы, с грохотом проносились поезда, исчезая вдали... Дух странствий, путешествий, мираж неизведанного. Чаще билось сердце Гриши, он сжимал руку Лёве Марголину, говорил возбуждённо: