Имя было: Иван Петрович Шуйский. Василий Шуйский с земскими боярами сидел в Кремле. От них зависело — кинуть клич, воззвать к посаду и земскому дворянству. Опричные стрельцы не устоят, у Годунова военной силы нет, одно родство с уродивым царём. Однако в Кремле творилось непонятное. Новости сочились через ворота скупо, раздражающе, копились в слободках дворовых мастеров — Столешниках и Кадашевке, оттуда растекались по городу и обсуждались на сходках у кончанских старост. И неизвестно, кто раньше догадался о замысле Богдана Бельского — они или годуновские шпыни.
Иван Васильевич, одержимый бдительностью, ввёл жёсткий порядок расстановки стрельцов внутри Кремля. По смерти его, за недосугом, порядок был нарушен. Там подступы ко дворцу оказались оголены, там прясло стены пустовато. Стрельцы в Кремле преобладали земские, дворово-опричные больше держались Арбата, многие вовсе жили в Александровой слободе. Богдан Яковлевич Бельский, стянув их в Москву, обвинил главу Стрелецкого приказа Колычева в «небрежении», нарушении государева устава. Коли людей нехватка, предложил ввести своих. До той поры между ним и Годуновым, особенно после ареста Афанасия Нагого, жила великая дружба, скреплённая и дьяками Щелкаловыми, их деньгами и влиянием в приказах. Худородные Щелкаловы, внуки конского барышника, понимали, как они низко соскользнут в боярском правительстве... Но канитель со стрельцами насторожила и Годунова и бояр. Особенно когда две сотни их, доставленные чуть ли не из Слободы, были пропущены в Кремль, а сотники и пятидесятники заслушали приказ: бояре-де им не начальники, исполнять указания одного Богдана Яковлевича. За это им пообещали то же «великое жалованье», что получали они в полузабытой опричнине. Бельский усвоил и готовился применить уроки государя.
Когда другие сотни стрельцов Бельского пошли дозорами по улицам столицы, здесь даже гуще, чем в Кремле, запахло опричным переворотом. Только опричнины теперь боялись слишком многие, и ни посадским, ни детям боярским не хотелось стелиться перед свирепыми ребятами с собачьими черепами у седел. Борису Годунову они тоже были ни к чему.
Прибытие литовского посольства в Москву замедлило опасное развитие событий, может быть — подарило лишний день противникам Богдана Бельского. По меньшей мере, Ивану Петровичу Шуйскому, всё ещё не приехавшему из Пскова.
Ради приёма пана Сапеги бояре отложили местнический спор между Богданом Яковлевичем и земским казначеем Головиным. На первом разбирательстве земские так освирепели, что Бельскому пришлось спасаться в палатах нового царя. Значит, под крылышком Годуновых... Стрельцы по-прежнему стояли на стене, занимали ключевые позиции в городе. Воинская сила и воля слабоумного царя объединились против назначенных покойным государем опекунов-душеприказчиков.
Их отстранили даже от приёма посла Сапеги. Его встречали дворовый князь Трубецкой и Годунов. Пронырливые литовцы обнаружили и несогласия в Кремле, и неуверенность новых правителей. Жаль, что боярам не хватило решительности, предусмотрительности, силы, чтобы после отъезда посольства покончить с Бельским — выдать казначею «с головой», как принято при местнических спорах. Если бы Фёдор, а значит — Годунов утвердили приговор, Богдану Яковлевичу пришлось бы тащиться во двор Головина с повинной, а стрельцам его решать: выступить против государя или разбегаться.
Вместо этого Мстиславский, Юрьев, Шереметев разъехались по своим дворам обедать. Жили они за пределами Кремля, в Зарядье. Бельский немедля приказал запереть ворота. С ближнего яма сообщили, что Шуйский прибыл, меняет лошадей. Счёт пошёл на часы.
Стрельцы исчезли с улиц, стянулись в Кремль. Торговые ряды закрылись. Посадские шатались без видимого дела, пошумливали и задевали воинских людей, но отнюдь не пили. По огородцам и переулочкам изредка пробегали деловые молодцы, а возле оружейных складов их скопилось как в Рядах. Шутили: 4Почём ныне пищали?» Стража пыталась снестись с Кремлем, просить подмоги. Посыльных то ли избили до полусмерти, толи упоили. Но главный торг шёл у Фроловских ворот Кремля.
Престарелый Иван Фёдорович Мстиславский, руководитель Боярской думы, привык к незаслуженным обидам, но от царя, а не от стрелецкого пятидесятника. Тот саблей загородил ему дорогу. От возмущения Иван Фёдорович терял слова, опасно багровел. Никита Романович не дешевился, молча и гордо ждал, когда у стражи проснётся не совесть, а соображение: они же за своё самоуправство завтра кровью умоются! На устранение дяди царя даже Годунов не решится. А живой Романов им не уступит! Войдёт в Кремль!
Толпа на площади бродила густым, свежим суслом. Годунов первым догадался, что творится неприличие: на глазах посадских унижаются первые люди государства. И без того у москвичей истратился душевный трепет перед властями. Но вооружённых боярских слуг было слишком много, не избежать боя со стрельцами. Ещё и вовсе незнаемые дети боярские пристали к ним — дознайся, кто чей слуга... Внезапно ворота распахнулись. Бояре, храня обиженно-грозное выражение, вступили под своды воротной башни. Им бы сперва телохранителей пустить, они из гордости не захотели. За последним — Василием Шуйским — успели войти десятка полтора детей боярских, затем стрельцы дружными бердышами отсекли толпу боярских слуг и опустили предвратную решётку-катаракту. Какими словами лаяли бояре стрелецких сотников внутри кремлёвских стен, было уже не разобрать из-за железных створок.
Сочувствующие посадские саданули по ним камнями. Стрельцы, аки соляные столпы, ждали приказа — стрелять, разгонять или терпеть. Их неподвижность раздражала сильнее, чем если бы отругивались или шпыняли пиками: она олицетворяла окостенелость власти. Хоть лоб разбей, останется по-ихнему.
Да не останется! Поодаль от Кремля, у оружейных складов брёвна уже измочалили двери в пороховую и пищальную палаты. Охрана благоразумно разбежалась. Казаки старались не сливаться с толпой, всегда держали в запасе пути отхода, но удержаться от соблазна не могли. Глаза горели на немецкие самопалы, московские тяжёлые пищали, английские седельные ручницы-пистолеты. Какие самоцветы сравнятся с сизобулатными ножами, персидскими саблями с игольчато сходящимися лезвиями и русскими — с елманями[101], убойно отяжеляющими концы клинков? Филипка тоже любил оружие. Оно давало уверенность в шалом казачьем обществе, уравновешивало немоту. Люди обижают уродивых бездумно, мимоходом, а саднит долго, если не отплатишь. Саблей Филипка владел не хуже взрослого рубаки, но самопала не имел. Посадские расхватывали дармовщину без ума, казаки выбирали. Филипке высмотрели английскую пищаль по росту, с несложным колесцовым замком. В ограду оружейного двора завели телеги, грузили до высоких бортиков копьями, рогатинами, боевыми топорами, кулями с порохом и ядрами. За всем присматривали облечённые таинственными полномочиями люди, по одёжке — посадские, по говору и повадке — дворяне не из последних. Чьи служебники — Шуйского, Романова?
Игнатия подсадили на телегу, подшучивая — ишь, бес бунташный ему в седую бороду! Ядра придерживай, а то рассыпятся, аки яйца! Казаки предусмотрительно оставили коней на постоялом, бежали со всеми пёхом. Не доезжая Красной площади, в ложбинке между Василием Блаженным и Английским подворьем начали раздавать оружие. Нужные люди известили своих на площади, народ потёк за храм. Ругатели у Фроловских ворот отвлекли стрельцов. Те ждали — изрыгнут черносотенные злобу и расползутся по лавкам да дворам.
Вооружение посадских явилось неожиданностью и для бояр, особенно — для Шереметева и Мстиславского. Что думали про себя Шуйский и Юрьев, кого к кому подсылали, темна вода. Мстиславский и побои государя терпел, считая, что, если ослабнет и самодержавная десница, разнесёт телегу по буграм. Он первым предложил мириться.
Но Богдан Бельский усмотрел в подавлении бунта возможность возвеличить и выставить воинскую силу, замазать стрельцов посадской кровью и припугнуть бояр. Кто укротит народную стихию, тот станет истинным правителем при Фёдоре. Годунов же был всегда слишком занят дворовыми делами, чтобы глубоко вникать в военные... Богдан Яковлевич отдал приказ: выйти на площадь, беспощадно разогнать, не останавливаясь перед кровопролитием!
101
Елмань — расширение на конце сабли.