Значит, пока Павка спал, японцы заняли городок. Павка с любопытством оглядел часового. Очень низенький, чуть выше Павки, часовой прохаживался взад и вперед, выпятив сухую, тощую грудь. Он не обратил никакого внимания на Павку. Павка осмелел и подошел к часовому совсем близко. Тогда японский солдат шагнул к Павке, чуть присел, выбросил вперед широкий и блестящий, как лезвие ножа, штык и сказал безразличным голосом:
— Твоя уходи-уходи.
Павка отскочил от солдата, попятился, повернулся и пошел к жилищу Косорота. Оглянувшись, он увидел, что часовой продолжает ходить вокруг водокачки.
Дойдя до домика Косорота, Павка заглянул в окно. Глаша спала на лавке, под бушлатом, закинув руку за голову. Светлые волосы ее были распущены.
«Ишь ты, — подумал Павка. — Тихая, когда спит».
Глаша сладко потянулась, вздохнула. Губы ее что-то прошептали во сне.
— Интересные сны смотрит, — пробурчал Павка. Он обожал интересные сны — с битвами, со стрельбой, с погонями. Ему часто снилось, что гонится за ним какой-то страшный великан и он бежит со всех ног и хочет спрятаться, а спрятаться негде. А великан тяжело дышит у него за спиной и вот-вот догонит, убьет. Павка возьмет и проснется, а страшный великан остается в дураках. Такие сны больше всего нравились Павке. Он любил их даже больше кинематографа.
Глаша спала. Павка постучал в окно и крикнул:
— Глашка, вставай!
Девочка нехотя открыла глаза.
— Ну чего таращишься? Отпирай скорей.
— А ты драться будешь? — лениво спросила Глаша, приподняв голову и приглаживая свои растрепанные волосы.
— Буду, — честно ответил Павка.
— Ну, так я не открою, — сказала Глаша и, повернувшись к Павке спиной, стала заплетать своими тоненькими пальцами косички.
— Я дверь переломаю! — крикнул в сердцах Павка. — Все косенки тебе повыдергаю!
— Попробуй, — спокойно сказала Глаша и дернула худенькими плечами.
Вдруг Павку словно что-то толкнуло в спину. Он обернулся. Позади стоял японский солдат и смотрел прямо на Павку раскосыми глазами. Павка застыл. Он встретился взглядом с солдатом. Солдат повернулся и пошел дальше по улице.
Павка приложил губы к самой оконной раме и шипящим шопотом позвал:
— Глашка-а!
Глаша не отвечала. Она стала надевать через голову розовое с белыми крапинками платьице.
— Глашка-а, — еще раз позвал Павка. — Я не буду драться. Ну открой... Ты ничего не знаешь... Японцы пришли... и...
— Ври больше, — ответила Глаша.
— Вот те крест — не вру. И «Гроза» ушла. И Петр ушел, и твой браток. Совсем.
Тут уж Глаша поверила, кинулась к двери и отперла ее.
— Ваня велел тебя к Гаврилову отвести... вот ей-ей велел, честное благородное... Видишь? Японцы, — показал Павка рукой на часового, шагавшего у водокачки. — Пулеметы, — показал он на пулемет, тупое рыльце свое выставлявший из окошка казармы. — Кругом японцы.
Глаша схватила Павку за плечо.
— Идем скорей, — сказал Павка. — К Гаврилову.
Глаша сразу отдернула руку и тряхнула косичками.
— Уж не ты ли меня к Гаврилову поведешь? — ядовито спросила она.
— Мне Косорот велел, — буркнул Павка.
— Я и сама дойду, не маленькая, — сказала Глаша, откинув голову и отставив вперед ногу в порыжелом старом ботинке. — Тоже провожатый нашелся!
Вдруг глаза ее широко раскрылись. Она глядела куда-то за Павкину спину.
— Павка, гляди, гляди, — забормотала она.
Вцепившись в плечо Павки дрожащими пальцами, она прошептала:
— Павка, смотри!.. матросов ведут... Куда же их ведут? Павка!
Павка обернулся. Множество японских солдат шагало по улице. Все они были с винтовками. Они окружили плотной стеной нескольких матросов. Это были знакомые матросы — со «Шторма» и с «Бури». Они шли хмурые и мрачные, низко опустив головы.
Когда они наконец прошли мимо, Глаша, не глядя на Павку, спросила:
— Павка, тебе не нужно в мастерские? Я с тобой дойду, а сама к Гаврилову... Ладно?
Павка поглядел в ее сразу побледневшее личико, и у него нехватило силы сказать ей «трусиха». Он потоптался на месте и важно сказал:
— А что ж, пожалуй, мне нужно в мастерские. Мне Петр велел Бережнова отыскать.
Глаша взяла со стола маленький узелок. Потом заперла дверь, повесила висячий замок, надела на шею шнурок с большим тяжелым ключом.
Молча они спустились по пустой улице с сопки вниз, к чугунным воротам портовых мастерских.
На этот раз ворота были настежь раскрыты. Часового не было, и пропусков никто не спрашивал.
— Ты меня подожди здесь, — сказал Павка, — я мигом и Бережнова отыщу и Гаврилова приведу.
Он вошел в ворота и сразу же заметил, что в кузницах не пылает огонь и над головой не летают многопудовые чушки.
Мастерские словно вымерли. Ни паровозных свистков, ни стука молотков, ничего не было слышно.
«Где же Бережнов?» подумал Павка, проходя мимо цехов, в которых лежали брошенные инструменты.
Он перешел через опустевшие железнодорожные пути. Пустые брошенные вагонетки тоскливо стояли на рельсах.
«Куда ж все ушли с работы?» подумал Павка. Он натыкался на всё новые и новые следы поспешного ухода рабочих. Он завернул за угол, поднялся на ту сопку, где стояла сигнальная мачта и синели домики управления портом и мастерскими, и тут в изумлении остановился.
Молчаливая черная толпа замерла на склоне сопки. Несмотря на холодный сентябрьский ветер, люди стояли с непокрытыми головами. Что же здесь происходит? Павка знал, что если собирается большая толпа, то она шумит и гудит, словно улей, или кого-нибудь слушает. Но сейчас никто ничего не говорил. В молчании этой толпы было что-то зловещее. Павка подошел поближе, поднялся на цыпочки и заглянул через плечи впереди стоявших людей.
Прямо перед толпой, на другой невысокой и голой сопке, возле ощипанного куста багульника, несколько японских солдат копали лопатами какую-то яму. Рядом с солдатами стоял коротенький японский офицер. Солдаты вдруг расступились, и Павка увидел стоявшего на коленях человека в пиджаке. Руки человека были связаны за спиной. Павка не мог понять, что это за человек, почему его связали, зачем здесь собрались люди.
Вдруг связанный человек повернулся лицом к толпе, и Павка увидел множество веснушек, усыпавших, словно горох, его лоб, нос и щеки.
Да ведь это Гаврилов! Гаврилов! Ведь к нему-то и велел Косорот отвести Глашу!
Осенний ветер трепал курчавые волосы Гаврилова. Павка еще раз поднялся на цыпочки, чтобы разглядеть получше, что происходит на сопке. Но офицер вдруг вынул из ножен кривую шашку, размахнулся и начисто срубил куст багульника. Толпа глухо ахнула. Лицо Гаврилова потемнело, веснушки налились кровью.
Он вдруг поднял голову и звонко крикнул в толпу:
— Товарищи! Не работайте на японцев! Гоните их в шею! К чортовой матери! В море!
Офицер подскочил к Гаврилову и, как-то смешно подпрыгнув, со всего размаху опустил шашку ему на голову.
![Амурские ребята pic06.jpg](https://litlife.club/books/296882/read/images/pic06.jpg)
У Павки потемнело в глазах.
— А-а-а! — закричала визгливо и страшно какая-то женщина.
Толпа зашевелилась. Тогда японские солдаты подняли винтовки.
Кто-то схватил Павку за руку. Он услышал голос Никиты Сергеевича над самым ухом:
— Не жмурься, гляди! Запомни на всю жизнь, парень, на всю жизнь.
Солдаты шеренгой сбежали с сопки и молча подняли приклады винтовок. Люди попятились от солдат, Никиту Сергеевича оттерли от Павки, и он словно сквозь землю провалился.
Солдаты расчищали себе путь прикладами, врезались в толпу и кого-то хватали. Павку чуть не задавили. Каким-то чудом он выбрался со страшного места и опрометью бросился к воротам. За воротами он увидел Глашу, сидевшую на земле, всю дрожавшую и смертельно бледную. Он взял ее за руку. Рука, тоненькая, худенькая, дрожала мелкой дрожью.
— Ты... видела? — тихо спросил Павка.
— Да... — так же тихо ответила Глаша и как-то неуверенно взглянула на Павку. Губы у нее посинели как у покойника.