Именно этот прилежный, образованный, аккуратный человек, видимо, больше всех подходил для роли издателя. Пушкин уступил: пусть Погодин будет издателем.
— Только не нужно альманахов, — сказал Пушкин. — Неужели вы и дальше намерены пачкаться в альманашной грязи? Журнал не должен быть для Вас hors d’oeuvre, побочным занятием. Я возлагаю большие надежды на этот журнал! — Глаза у Пушкина разгорелись. А «архивные юноши» и Погодин смотрели на него влюблённо.
— Но наша публика! — скептически заметил Погодин. — Большинство желают скорее узнать о привозе голштинских устриц и лимбургского сыра, нежели о появлении новой басни Крылова или баллады Жуковского. А многие дамы вообще ничего не хотят знать, кроме известий о моде. Девицы же и подавно не интересуются литературой... Нет, не так-то просто издавать журнал! Чтение, увы, ещё не сделалось у нас такой необходимостью, как у иностранцев...
Принялись обсуждать, из каких разделов будет состоять журнал. Вообще же все книги делятся на три разряда: в одних излагаются познания в виде системы или науки, в других — произведения ума творящего, в третьих заключаются материалы и пособия для наук. Журнал же есть книга общая. Так вот, непременные разделы: произведения ума творящего — изящная словесность, засим — наука, засим — критика и, наконец, смесь: путешествия, документы, исторические анекдоты...
— Всё же надо непременно ознакомить публику с немецкими теориями изящного, — настаивали «архивные юноши».
— Ах, господа, слишком много абстрактной метафизической философии и эстетики сделает журнал скучным, — возражал Пушкин. — Тонкости метафизики хороши для немцев, нам же нужно сперва накапливать положительные знания... Знаете басню Хемницера[263] об учёном-метафизике, который философствовал, упав в яму?
— Его отец, — продолжал Пушкин, — бросает ему верёвку, а он:
Между прочим, — с особым значением произнёс Пушкин, — о верёвке можно было бы много сказать!
Юноши переглянулись: они поняли намёк. Великий человек, кажется, был во власти собственного своего необузданного языка.
Погодин уловил неловкость и перевёл разговор на поездку свою в Петербург:
— Приехал я в Петербург в самое негодное время, как раз после того, что... вы знаете... произошло. И вдруг узнаю, что Пётр Александрович Муханов[264], с которым я был столь близок, взят в Москве. Я испугался за повесть мою, напечатанную в альманахе «Урания», потому что в этой повести я желал изобразить злоупотребления крепостного права. Да, я испугался, как бы чего не случилось и со мной, как бы не заподозрили согласия моего с образом мыслей злоумышленников. Что говорить: все испуганы, все за себя боятся. Но, слава Богу, уже всё обошлось. А мне выпало великое счастье увидеться с Карамзиным. Как я помню каждый момент! Вот обо мне доложили. Вот... вот... он вышел... говорит со мной... Теперь я замыслил сочинить «Жизнь Карамзина». Я примусь непременно!..
Этот Погодин, несомненно, был энтузиаст, деятельный энтузиаст, и он всё больше нравился Пушкину.
— Я бешусь, — сказал Пушкин, — читая в журналах статьи о Карамзине: как они холодны, глупы, низки! Неужели ни одна русская душа не принесёт достойной дани его памяти? Жизнь Карамзина должна быть тринадцатым томом его русской «Истории»...
Договорились, что Погодин немедленно пошлёт в Петербург запрос о разрешении, а соредакторы из числа «архивных юношей» выработают Ultimatum — правила, на основании которых журнал будет издаваться. И уже сейчас, без всяких промедлений, нужно готовить материал для первых номеров.
— О трагедии вашей «Борис Годунов» столько необыкновенных толков, — обратился Веневитинов к Пушкину. — Говорят, это чудо какое-то!.. В моём доме просторная зала... Если бы вы согласились... прочитать нам!..
Неожиданно Пушкин разразился звонким, радостным смехом.
— Обещаю, господа, обещаю!..
Соболевский сделал ему знак: поговорили — и достаточно, пора ехать. Недаром Соболевского друзья именовали нелестными кличками Фальстаф, Калибан...
Но Дмитрий Веневитинов вдохновился; голос у него сделался проникновенным, глаза ещё более грустными.
— Художественное произведение, — говорил он Пушкину, — это единственное и вечное чудо: оно одно удовлетворяет наше вечное и бесконечное стремление к прекрасному и только одно даёт нам чувство бесконечной гармонии, устраняющее противоречие между действием сознательным и бессознательным... Сам поэт высказывает и изображает то, в чём, может быть, не в силах отдать себе полного отчёта и смысл чего бесконечен... Вот почему поэзия неразлучна с философией.
Соболевский сделал нетерпеливый жест. Пушкин усмехнулся.
— Поэзия неразлучна с... — Но не договорил, а лишь махнул рукой. Что он сказал? Неужели он это сказал?
Юноши переглянулись: великий человек, кажется, был циником.
— Ну хорошо, господа, — поторопил их Пушкин. — Устроим чтение, ежели это вам так желательно...
Прощаясь, он каждому пожал руку. Они с каким-то изумлением смотрели на коротенького, щуплого, некрасивого, обросшего дикими бакенбардами, не особенно тщательно одетого человека; великий человек, кажется, имел свои особые странности...
Дверь за ними закрылась. Соболевский поднялся и потянулся.
— Всё же они уж очень чистюли, — сказал Пушкин. — С тобой одним мне весело.
Соболевский рассмеялся.
— Так едем же...
V
— Одеваться! — Человек Соболевского был куда как нерасторопнее верного Никиты.
Пушкин торопился. В доме Толстого-Американца ожидали карточные игроки — прожжённая, шумная, вороватая компания, в которой он проводил день за днём. Играть пока было на что благодаря Плетнёву, издававшему и переиздававшему на возможно выгодных условиях и торговавшемуся за каждый грош. Увы, он проигрывал. Карта не шла, но чем меньше ему везло, тем ощущение азарта делалось острее.
— Платье новое подать? — спросил человек.
— Старое, старое! Да поворачивайся...
В это время осторожно постучали в дверь. Кто бы это мог быть?
Иссохший бледный человек лет тридцати, с сумрачным, но энергичным лицом как вошёл, так некоторое время и не отрывал от Пушкина напряжённого взгляда, потом низко, в пояс, поклонился.
— Николай Полевой, — представился он. Незачем было объяснять, что он и есть издатель известного журнала «Московский телеграф».
Но ни имя издателя, ни название журнала не произвело на Пушкина должного впечатления. Он даже не нашёл нужным из вежливости скрыть, что гость явился вовсе не своевременно. Он сдержанно кивнул головой. Лицо Полевого помрачнело.
— Позволите ли? — спросил он. — И я не один, я с братом[265] — непременным моим помощником.
Пушкин неопределённо повёл рукой — жест мог означать всё что угодно. Полевой повернул голову, кого-то позвал из гостиничного коридора, и вслед за ним шаг в шаг в комнату вошёл широкоплечий молодец купеческой наружности. Братья одеты были весьма просто, но причёсаны по-европейски, модно, что при их совершенно русской внешности было даже несколько смешно.
Братья молчали. Пушкин кивнул, но принялся обтачивать ногти пилочкой.
— Я рад. — Пушкин поднял взгляд от ногтей, но сесть не пригласил.
263
Хемницер Иван Иванович (1745—1784) — русский поэт-баснописец.
264
Муханов Пётр Александрович (1799—1854) — адъютант Н. Н. Раевского-старшего в 1823—1825 гг., литератор, член Северного общества декабристов.
265
...я с братом... — Полевой Ксенофонт Алексеевич (1801— 1867) — брат Н. А. Полевого, критик, журналист, переводчик, сотрудник, а в 1831—1834 гг. фактический редактор «Московского телеграфа».