Выехать было необходимо: разобрать оставшиеся бумаги, захватить нужные вещи, распорядиться насчёт разросшейся библиотеки... Однако куда везти книга — в Москву или Петербург? Ни здесь, ни там у него не было своего дома. Тоска, тоска...
Вот что непременно нужно: взять из Михайловского слугу — может быть, кривого Архипа-садовника[254]? Тут же кольнула неприятная мысль: люди принадлежали не ему, а отцу и, собственно, без разрешения Сергея Львовича он никак никого не мог взять в услужение... Но примириться с отцом? Это немыслимо!
В этот вечер, как и каждый, он был приглашён. Его ждали. Его хотели видеть и слышать. Он был властителем душ!
Он вошёл в залу, освещённую тысячами огней. С высоты хоров гремел оркестр. Блеск золота, серебра, бриллиантов. И снова чуткий слух уловил: Пушкин, Пушкин! Где он? Вот он!.. И его тесно окружили со всех сторон.
Известная поэтесса — дама с дорогими каменьями в головном уборе и с обнажёнными плечами — встала перед ним. Она прочитала стихи:
Раздались аплодисменты. Поэтесса величественным жестом восстановила тишину и продолжала:
Снова прозвучали аплодисменты. Пушкин жизнерадостно улыбался своей ослепительной улыбкой. Конечно же, когда он опубликует трагедию «Борис Годунов» и уже готовые главы «Евгения Онегина», его слава удесятерится.
IV
Затянувшаяся до середины сентября сухая летняя жара сменилась дождями — небо закрыла пелена облаков, дождь то моросил уныло и монотонно, то низвергался ливнем, и московские немощёные улицы превратились в грязное месиво, а по мостовым из булыжника и дикого камня стекали потоки воды.
Пушкин стоял у окна и смотрел на экипажи с поднятыми верхами, на озёра луж, подернутых зыбью, на торопливых прохожих под зонтиками, а Соболевский, удобно развалившись в Кресле и закинув ногу на ногу, наслаждался сигарой; человек, присланный им, прибирал в соседней комнате; за дверью коридорный швабрил полы.
— Этот малый, — сказал Пушкин о коридорном, — тренькает днём на балалайке, а ночью храпит и не даёт мне покоя...
— А ты перебирайся ко мне, — предложил Соболевский. — Домик допотопный, деревянный, зато просторный... Мне одиноко.
— Бедный ты мой байбак!.. Может быть... Плохо быть совсем одному на свете.
— Что делать! — Соболевский пожал плечами. — Я незаконнорождённый, и этот минус слабо прикрыт купленным польским дворянством. В свете моё положение ложно. Что делать? — Он опять пожал плечами. — Как могу, каждому отвечаю эпиграммой.
— Дождь, — сказал Пушкин. — Я помню, в Москве так может быть и неделю, и месяц.
— Вот что. — Соболевский стряхнул сигарный пепел на ковёр. — Лёвушка, брат твой, мне написал, что ты на него всё серчаешь. Так уж я заступлюсь за него.
— Он лоботряс. Недобросовестный брат. Брал бы себе на орехи — я ни слова. Но тратить всё, что Плетнёв для меня добывал...
— Ну уж... очень строго. Ты знаешь, он любит тебя.
Лицо Пушкина просветлело.
— Значит, он пишет тебе, спрашивает обо мне?
Соболевский кивнул головой.
— Значит, он скучает по мне?
Заглохшая привязанность ожила. Брат! В конце концов пока лишь юнец. А сам он сейчас уже не в столь тяжёлом положении, как в Михайловском. Надо же кого-то любить!
Соболевский извлёк из жилетного кармана массивные, с монограммой часы.
— Что это мои «архивные юноши» запаздывают?..
— Сколько их будет?
— К тебе жаждут прикоснуться все, как к чудотворной иконе. Будет человек восемь... Они все университетские, напичканы мудростью, озарены убийственной памятью, всё знают, всё читали — воистину всемирная учёность. Будет Дмитрий Венедиктов, которого я люблю.
— А он мне, знаешь, хоть отдалённая, да родня.
— Что сказать о нём: светоч, посланец Божий... Вот на кого я не пишу эпиграмм.
— Приехали! — Пушкин в окно увидел кареты, сворачивающие во двор гостиницы.
— Только недолго. — Соболевский посмотрел на часы. — Поедем в ресторацию, потом в бордель. Я знаю злачное место — оближешь пальчики. Ведь в отцовском поместье не было борделя?
— Не было.
Человек Соболевского доложил:
— Господа пришли. Пускать? — И широко распахнул дверь.
Все они были модно одетые, модно причёсанные, в узких панталонах, во фраках с высокой талией, с белоснежными шейными галстуками. Они робко остановились у порога.
— Входите же, господа, — любезно пригласил Пушкин.
Эти юноши были цветом московской молодёжи.
Прежде они составили кружок любомудров — для изучения философии, античных древностей, произведений искусства, — однако после недавних несчастных и грозных событий поспешили сжечь все протоколы, боясь, как бы и их не сочли обществом. Теперь желателен был свой журнал. И тут в Москве появился Пушкин!
— Садитесь же, господа!.. — Пушкин сам устроился в углу дивана.
Но они никак не решались и во все глаза смотрели на того, кто уже всеми признан был несомненным гением и давно сделался их общим кумиром. Они смотрели на него заворожённо, но что-то неопределённое, неуловимое было в странном его лице. Это лицо походило на небо, по которому быстро несутся тучи: то голубые глаза широко распахивались, то лицо омрачалось, будто скрывалось солнце, то зубы сверкали в улыбке, то лоб надсадно хмурился. Вот каков он, великий человек!
— Но господа... господа... — Пушкина рассмешила их скованность.
Наконец все уселись. Завязалась беседа.
— Да, господа, альманахов достаточно. Но что дают альманахи? В общем-то ничего. Нужен журнал — серьёзный, европейский журнал. — Разве о подобном журнале не велись толки ещё со времён «Арзамаса»? Издавайте журнал — и я с вами.
— Ура! — робко и нестройно прокричали «архивные юноши».
— Что ж, господа, может быть, почитаете свои стихи?
Юноши переглянулись.
Первым вышел вперёд Дмитрий Веневитинов[255]. Ещё ни одной книжки стихов он не издал, но именно на него возлагали громадные надежды. Он был очень хорош собой. Его небольшая голова, откинутая назад, гордо сидела на тонкой, слабой шее, для которой галстук как бы служил защитой и опорой. И занимался он не только поэзией, но и живописью и музыкой, владел европейскими языками, читал в подлиннике античных авторов. Чудо-человек! Ему едва исполнился двадцать один год. В выразительных его глазах почему-то притаилась грусть.
— Я написал вам послание, — тихим голосом сказал Веневитинов.
Пушкин ободряюще кивнул головой.
Веневитинов потупил глаза по-девичьи скромно и во время декламации не поднял их: