Рослый, массивный, знаменитый по наполеоновским войнам генерал произвёл на Лёвушку изрядное впечатление. В общем-то он был согласен.
Уже на следующий день куплено было дорогое сукно, а через неделю Лёвушка перед зеркалом примерял новую голубую форму. Старый дядька Никита, приставленный к нему, разглаживал на его плечах и боках складки.
— Ну как, Никита, идёт мне? — скороговоркой, бесконечное число раз спрашивал Лёвушка.
— Идёт, молодцом вы, как же-с, Лев Александрович, — вяло отвечал Никита. Он скучал по Александру Сергеевичу.
— Идёт! — с уверенностью сказал Лайон, поворачиваясь перед зеркалом. — Прекрасно!
Важное обстоятельство владело его умом. Отношения со старшим братом зашли в тупик — это приводило его в совершенное отчаяние. Ну да, иногда бывал он неаккуратен в исполнении важных поручений, но разве не любил он великого своего брата, не благоговел перед ним? Между тем в последних письмах к нему обращались уже не как к Лёвушке или Лайону, а называли Львом Сергеевичем.
Теперь в новом качестве жандармского офицера он, несомненно, сумеет принести пользу опальному брату.
Надежда Осиповна торжествовала. Но что случилось с благовоспитанным, утончённым Сергеем Львовичем?
— Que diable![233] — кричал он. — Мой сын в опричнине? Мой сын в жандармах? Никогда!
Он был так твёрд и разгневан, что и Надежде Осиповне на сей раз пришлось уступить. Лев Сергеевич Пушкин любезной запиской известил Бенкендорфа, что на семейном совете сочли благом остаться ему на службе в гражданском департаменте.
XLII
В конце апреля из Михайловского переезжала на новое место семья Калашникова: Сергей Львович назначил Михайле быть приказчиком в Болдине.
Ольга, прощаясь, безутешно плакала.
— Ох, барин, ах, бедушка, ой, лихонько, — повторяла она. — Ахтеньки, горюшко-то какое... Тяжёлая я, Александр Сергеевич, вот и пятна пошли у меня. Чувствую я беремя, Александр Сергеевич. Перед всеми бесстыжусь — будет у меня выблядок... Ах, прощайте, Александр Сергеевич. Лёгкости мне не будет, а так глазы не видят, и душа не болит... Марья-то на вас всё пялится! А только скажу я вам, Александр Сергеевич, норов у ней ой злющий: што не по ней скажешь, так ажно бледнеет...
Милая, наивная, ласковая девушка. Пушкин чувствовал какое-то сожаление. Её присутствие всё же делало его существование более спокойным и светлым.
Жаль было расставаться и с толковым, многоопытным Калашниковым. Тот порассказал немало необычного, странного, даже загадочного из быта Ганнибалов. Но знал ли он о дочери? Должно быть, знал, но помалкивал, имея в виду свои выгоды.
После отъезда Ольги взгрустнулось. Славная, покорная, безответная девушка. Вот ирония судьбы! Ни с кем у него до неё не было столь длительной связи. Она внесла в его существование уют, тепло... Прощай, Ольга!
Прогулка в первой половине мая 1826 года.
Да, конечно же, в народных песнях — дух народа. Может ли он, Пушкин, сам создать истинную народную песню? Прежние попытки даже самых именитых авторов нужно было считать полными неудачами. В русской поэзии нет речевого стиха, а народный стих именно речевой. И, чтобы достигнуть успеха, нужен особый размер — сочетание свободы и шероховатости, и особая интонация, и даже раёшнику — внешне грубому — надо придать гибкость и стройность...
Он пробовал свои возможности в песнях о Стеньке Разине. Мощь грозного народного мятежа — вот что хотелось ему показать! Впрочем, это был давний замысел — со времён совместного путешествия с семьёй Раевских, когда вместе с Николаем Раевским он записывал песни о степной понизовой вольнице прежних веков, о разбое, о купеческих судах и поэтическое, может быть, придуманное народом предание о потоплении персидской царевны... Здесь, в Михайловском, иногда пела песни о старинном вольном житье Арина — вот и старался он передать её голос в созданных им трёх песнях.
...Из доходивших до него в письмах сведений делалось всё очевиднее, что есть надежда вырваться из Михайловского. Петербургские друзья прозрачно намекали, что в его судьбе может наступить перемена. И выработан был план действий.
При мысли о том, что окончится ссылка и придёт наконец свобода, сердце его тревожно и радостно билось. Только бы не спугнуть неверным шагом появившуюся надежду! Он отправился в Псков.
Путь немалый, знакомый, надоевший, но, видимо, этот путь вёл к долгожданной свободе...
Вот и псковские слободы. Хромой инвалид крикнул: «Подвысь!» — и полосатый шлагбаум медленно поднялся.
Теперь дорога потянулась вверх. Вот они, древние псковские башни и стены. На острове, на слиянии рек — старинный детинец. В лучах уже жаркого солнца привольно поблескивает вода, с холма открывается широкая панорама Завеличья и Запсковья.
На кривых улочках, на базарных площадях губернского города — суета, толчея, многолюдье, столь разительные после долгого деревенского уединения. На торге — бабы в становых сарафанах с белыми рукавами, мужики в цветных рубахах и войлочных шляпах...
Адеркас принял его весьма любезно. Пушкин нездоров? Пусть же без промедления его обследуют во врачебной управе и дадут документ. Такой документ — он вполне понимает — может очень и очень сейчас пригодиться. Но, Александр Сергеевич, какое потрясение пережила Россия — не правда ли? И в губернии до сих пор неспокойно: то там, то тут бунтуют крестьяне. Ах, Александр Сергеевич!..
Во врачебной управе его встретил инспектор Всеволод Иванович Всеволодов, осанистый мужчина средних лет с русой бородкой. Что прикажете, милостивый государь? Что?
Вы тот самый Александр Сергеевич Пушкин, знаменитый Пушкин, имя которого гремит по всей Руси?! Так чем могу быть полезен? Хоть мы и в провинции живём, но следим за успехами нашей словесности.
Всеволодов был переводчиком нескольких ветеринарных книг: «Сокращённая патология скотоврачебной науки» — с латинского; «Руководство к распознаванию и лечению всех заразительных болезней у домашнего скота» — с немецкого. Но сейчас не до шуток! Он целиком зависит от этого осанистого штаб-лекаря!
Он показал Всеволодову свои ноги. И в самом деле, на голенях, особенно на правой, вены были расширены и даже образовали синие узлы.
— Что ж, — сказал Всеволодов, — свидетельство о вашем нездоровье я, конечно, дам. Но вот вам мой врачебный совет: можно обойтись и без операции, однако нужны строгие предосторожности: не ходить много пешком, не ездить верхом, не делать сильных движений.
— Чем же мне тогда занять себя в деревне? — возразил Пушкин. — Повеситься? Застрелиться?
Всё же он получил нужную бумагу:
«По предложению его превосходительства, господина псковского гражданского губернатора и кавалера... свидетельствован был во Псковской лечебной управе г. коллежский секретарь Александр Сергеев сын Пушкин. При сем оказалось, что он действительно имеет на нижних конечностях, а в особенности на правой голени, повсеместное расширение крововозвратных жил; от сего г. коллежский секретарь Пушкин затруднён в движениях вообще. Во удостоверение сего и дано сие свидетельство из Псковской врачебной управы за надлежащей подписью и с приложением её печати.
Инспектор врачебной управы
В. Всеволодов».
Ещё раньше Пушкин написал прошение на имя Николая I. Составлено оно было по черновикам так и не отправленного письма к Александру. Начальную петербургскую историю, послужившую причиной высылки из столицы в 1820 году, он опустил: теперь она не относилась к делу.
Он писал:
«Всемилостивый государь!
В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенного в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства.
233
Какого черта! (фр.)