— Так, значит, по-твоему, из тебя выйдет хороший референт?
— Хороший — что?
— Хороший референт. Референт это что-то вроде секретаря.
— Еще бы, референт экстра супер-пупер класса, — заявил Шерман мягким, чарующим голосом. — Я буду просто счастлив быть вашим референтом.
— Хм-м, — крякнул судья, чтобы скрыть свое удовольствие. — Я веду обширную переписку, серьезную важную переписку, но пишу также и краткие письма.
— Я обожаю писать письма, и у меня прекрасный почерк.
— Почерк выражает характер. — Судья добавил: — Каллиграфия.
— Где ваши письма, сударь?
— В стальном шкафу, у меня в суде.
— Вы хотите, чтобы я их принес?
— Нет! — живо отверг его предложение судья, так как он давно ответил на все письма. По правде сказать, это было его единственным занятием, когда он по утрам сидел в суде, если не считать чтения «Миланского курьера» и «Вестника Цветущей Ветки». На прошлой неделе выдался такой день, когда он не получил ни единого письма, только рекламные проспекты туристского снаряжения, да и те явно предназначались для Джестера. Уязвленный тем, что ему нет важных писем судья ответил на рекламный проспект, задавая колкие вопросы относительно спальных мешков и сковородок. Он часто томился от старческого безделья. Но в это утро, проведенное с Шерманом, он чувствовал себя полным энергии и в голове его роились всевозможные замыслы.
— Вчера я тоже писал письмо, на него ушла вся ночь, я его кончил только к рассвету, — сообщил Шерман.
— Любовное письмо?
— Нет. — Шерман вспоминал письмо, которое он бросил в ящик по дороге к судье. Сначала он не знал, как его адресовать, но потом написал на конверте: «Мадам Мариан Андерсон. Ступени памятника Линкольну». Если ее там сейчас нет, письмо переправят. «Мама… мама, — думал он, — ты такая знаменитая, что тебя непременно найдут!»
— Моя дорогая жена всегда говорила, что я замечательно пишу любовные письма.
— Я не могу тратить время на любовные письма. То письмо, которое я писал ночью, насчет одного розыска.
— Писание писем — само по себе большое искусство.
— А какое письмо вы хотите, чтобы я для вас написал сегодня? — робко осведомился Шерман. — Надеюсь, не любовное?
— Конечно, нот, глупыш. Это письмо касательно моего внука. Точнее говоря, ходатайство.
— Ходатайство?
— Я хочу попросить моего старого друга, с которым мы вместе заседали в конгрессе, устроить мальчика в военную академию.
— Понятно.
— Но мне сначала нужно составить письмо в уме. Письма с ходатайствами — самые щекотливые. — Судья нахмурился и, прижав веки большим и указательным пальцами, глубоко задумался. В этом жесте было что-то страдальческое, но сегодня утром у судьи ничего не болело; наоборот, он был жизнерадостен, как мальчишка: после многих лет томительной скуки и безделия, он испытывал просто счастье — наконец-то он сочинял важные письма, имея под рукой настоящего референта. Он так долго сидел нахмурившись, что Шерман забеспокоился.
— Голова болит?
Судья резко выпрямился.
— Спаси бог! Я просто раздумывал, как построить письмо. Вспоминал того, кому пишу, и разные обстоятельства его прошлой и нынешней жизни. Я думаю о том человеке, кому собираюсь писать.
— А кто он?
— Сенатор Томас от Джорджии. Пиши адрес: Вашингтон, федеральный округ Колумбия.
Шерман трижды окунул перо в чернильницу и старательно расправил бумагу, — шутка сказать, он пишет письмо сенатору!
— «Дорогой друг и коллега Тип Томас!»
Шерман снова окунул перо и начал выводить буквы с завитушками.
— Да, сэр?
— Помолчи, я думаю… А теперь приступай.
Шерман начал писать эти слова, но судья его остановил:
— Этого писать не надо! Начни сначала. Когда я говорю «приступай» и тому подобное, этого писать не надо.
— Но я же пишу под диктовку!
— Господи, надо же иметь хоть капельку ума!
— Ума мне хватает, но, когда вы диктуете слова, я, естественно, их пишу!
— Давай начнем сначала. В заголовке пишется приветствие: «Мой дорогой друг и коллега Тип Томас!» Понял?
— Но писать «понял» не нужно, правда?
— Конечно, нет.
Судья заподозрил, что его референт обладает отнюдь не такими блестящими способностями, как он надеялся, а Шерман решил, что старик совсем спятил. Оба поглядывали друг на друга с недоверием. Работа поначалу шла из рук вон плохо.
— Не пиши этого в письме. Я хочу кое-что уточнить с тобой лично.
— Ну что ж. Уточняйте.
— Искусство референта состоит в том, чтобы записывать все, что должно быть в письме или документе, не внося туда моих собственных рассуждений или, иначе говоря, того, что не относится к указанному письму. Беда моя, малыш, в том, что у меня чрезвычайно подвижной ум, в нем возникает множество мыслей, никак не связанных с главной темой моих размышлений.
— Понятно, сударь, — сказал Шерман, сожалея, что работа оказалась совсем не такой, как он ожидал.
— Далеко не все меня понимают, — скромно заметил судья.
— Значит, по-вашему, я должен читать в ваших мыслях, что писать в письме, а что — нет?
— Не читать в моих мыслях, — с возмущением сказал судья, — а понимать по моей интонации, что является посторонними размышлениями, а что нет.
— Я прекрасно читаю в мыслях.
— Значит, у тебя хорошо развита интуиция? У меня, кстати, тоже.
Шерман не знал, что такое интуиция, но подумал, что, работая у судьи, можно набраться самых необыкновенных слов.
— Вернемся к письму, — строго приказал судья. — Напиши после приветствия: «В недалеком прошлом до меня дошло…» — Судья прервал себя и продолжал уже не так громко. Шерман, читавший его мысли, не стал этого записывать. — Что такое недалекое прошлое, если оно недалекое? Год… два… три? По-моему, это было лет десять назад.
— В таком случае я не стал бы говорить, что оно недалекое.
— Ты совершенно прав, — твердо признал судья. — Начнем письмо с совершенно другой отправной точки. — Позолоченные часы в библиотеке пробили двенадцать раз. — Но уже полдень!
— Ага, — сказал Шерман, держа наготове перо.
— В полдень я прерываю свои занятия, чтобы выпить мой первый стакан грога. Привилегия старика.
— Хотите, я вам его приготовлю?
— Это будет очень мило с твоей стороны, малыш. А ты не хочешь немножко виски с водой?
— Виски с водой?
— Я не пьяница. Я не люблю пить один. — И правда, в прежние дни он вызывал для компании дворника, Верили или любого, кто не прочь был с ним выпить. И так как Верили не пила, а дворник умер, судье частенько приходилось пить в одиночку. Но ему это не нравилось. — Немножко грога за компанию?
Что ж, это была приятная обязанность, на нее Шерман никак не рассчитывал.
— С большим удовольствием, сэр. В какой пропорции вы хотите виски?
— Пополам, и смотри, не перелей воды.
Шерман живо направился в кухню, чтобы приготовить грог. Он уже беспокоился насчет обеда. Раз они вместе, по-дружески пьют, ему будет очень обидно, если его пошлют обедать на кухню с кухаркой. Он знал, что так оно и будет, и знал, что ему будет обидно. Он заранее выучил, что ему надо сказать: «Я никогда не обедаю», или: «Я так плотно позавтракал, что совсем не голоден». Налив пополам воды и виски им обоим, Шерман вернулся в библиотеку.
Судья отхлебнул из стакана, причмокнул и сказал:
— Ну, теперь экс катедра.
— Что? — спросил Шерман.
— Так предупреждает папа, когда разговаривает по душам. Я это сказал, чтобы все, о чем я буду говорить сейчас, когда мы выпиваем, не попало в письмо. Мой друг Тип Томас обзавелся еще одной благовидной… нет, благоверной. Словом, взял себе вторую жену. Вообще-то я не одобряю вторых браков, но если хорошенько подумать, то: «Живи сам и дай жить другим». Понимаешь, малыш?
— Нет, сэр. Не совсем, сэр.
— Так вот, должен ли я обойти вопрос о его второй женитьбе и упомянуть о первой жене? Выразить восхищение его первой женой и умолчать о второй?
— А зачем упоминать как ту, так и другую?