— Вы видите, он упорно не сознается, господа, — обратился судебный следователь к обоим потерпевшим.
— И не мудрено, — вдруг почти громким, кричащим голосом сказал Корнилий Потапович, — ведь так вы, пожалуй, господин судебный следователь, захотите, чтобы он сознался и в растрате семидесяти восьми тысяч рублей, обнаруженной мною два дня тому назад и произведенной уже тогда, когда господин Сиротинин сидел в тюрьме, и сидел совершенно невинно… Не обвинить ли его, кстати, и в этой растрате? Как ты думаешь об этом, Иван?
Молодой Алфимов уже с самого начала понял, к чему ведет речь его отец, и дрожал всем телом.
При обращенном же к нему вопросе он как-то машинально скользнул со стула и упал к ногам Корнилия Потаповича.
— Батюшка!
— Ты сознаешься в обеих растратах?
— Сознаюсь, батюшка…
— Я не отец тебе, — воскликнул старик Алфимов, — да ты и не виноват передо мной, ты крал у себя самого, ты заплатишь мне из своих денег сто двадцать тысяч с процентами, а остальные восемьсот восемьдесят тысяч можешь получить завтра из государственного банка, я дам тебе чек, и иди с ними на все четыре стороны.
— Батюшка!
— Ползай на коленях и проси прощенья не у меня, а у этого честного человека, которого ты безвинно заставил вынести позор ареста и содержания в тюрьме… Которого ты лишил свободы и хотел лишить чести. Вымаливай прощенья у него… Если он простит тебя, то я ограничусь изгнанием твоим из моего дома и не буду возбуждать дела, если же нет, то и ты попробуешь тюрьмы, в которую с таким легким сердцем бросил преданного мне и тебе человека…
— Я прощаю его! — сказал растроганный Сиротинин.
XIX
ОСВОБОЖДЕНИЕ
— Я прощаю его! — повторил Дмитрий Павлович, и слезы ручьем полились из его глаз.
Это были, если можно так выразиться, двойственные слезы.
С одной стороны, ему было бесконечно жаль несчастного Ивана Корнильевича, выносившего пытку нравственного унижения, а, с другой, то, что через несколько часов он будет свободен, а главное, что его честь будет восстановлена, привело его в необычайное волнение, разразившееся слезами.
— Встань… — между тем строгим голосом говорил сыну Корнилий Потапович. — Встань… Меня ты не разжалобишь, я в своем слове кремень.
— Батюшка…
— Встань, говорю тебе… Этот честный и благородный человек простил тебя, и кара закона не обрушится на твою голову, но внутри себя ты до конца жизни сохранишь презрение к самому себе… Прошу вас, господин следователь, составить протокол о признании моего сына в растрате сорока двух тысяч рублей — относительно последней растраты я не заявлял вам официально — добавив, что я не возбуждаю против него преследования…
Судебный следователь, не дожидаясь обращения к нему старика Алфимова, уже писал постановление.
— Он должен подписать его… — сказал он, тотчас подписав написанное.
— Встань и подпиши… — почти крикнул на сына, все еще рыдавшего у его ног, Корнилий Потапович.
Тот встал, отер слезы, и взяв поданное ему судебным следователем перо, дрожащей рукой подписал свое звание, имя, отчество и фамилию.
— Этого признания, надеюсь, достаточно для освобождения из-под стражи неповинно осужденного мною человека, перед которым я всю жизнь останусь в долгу? — спросил Корнилий Потапович.
— Совершенно достаточно, — ответил судебный следователь, начавший снова что-то писать. — Я сейчас кончу постановление о прекращении следствия и освобождении его из-под ареста.
— Иван Алфимов вам более не нужен?
— Нет.
— Иди отсюда… Не оскверняй своим присутствием общество честных людей… Сегодня же выезжай из моего дома и не показывайся мне на глаза… Чек на твой капитал, за вычетом растраченных тобою денег, получишь завтра в кассе.
— Батюш… — начал было Иван Корнильевич, но старик не дал ему договорить этих слов.
— Иди и не заставляй меня еще раз повторить тебе, что я тебе не отец… Иди.
Молодой Алфимов вышел, низко опустив голову. Один Сиротинин проводил его сочувственным взглядом.
— Как мне жаль его, — чуть слышно прошептал он.
Судебный следователь окончил постановление и прочитал его Дмитрию Павловичу.
— Подпишитесь, господин Сиротинин.
Дрожащей от волнения рукой подписал он этот освобождающий и возвращающий ему честь документ.
— Позвольте мне искренно поздравить вас с таким оборотом дела, предчувствие не обмануло меня, я был давно убежден в вашей невиновности… Вы вели себя не только как несомненно честный человек, но как рыцарь…
Следователь протянул Дмитрию Павловичу руку, которую он пожал с чувством.
— Благодарю вас… Я всю жизнь сохраню о вас светлое воспоминание.
— Это случается очень редко, как редки и такие обвиняемые, — улыбнулся судебный следователь.
— Я сейчас же напишу отношение к начальнику дома предварительного заключения о вашем немедленном освобождении. Присядьте, — добавил он. — Вы свободны господин Алфимов, — обратился он к Корнилию Потаповичу.
— Нет, господин судебный следователь, позвольте мне при вас испросить прощение у Дмитрия Павловича. Он простил моего сына, но простит ли он меня?.. Мои лета должны были научить меня знанию людей, а в данном случае я жестоко ошибся и нанес господину Сиротинину тяжелое оскорбление. Простите меня, Дмитрий Павлович!
В голосе старика слышались слезы, быть может, первые слезы в его жизни.
— От души прощаю вас, Корнилий Потапович, вы были введены в заблуждение… Я сам наедине с собою, в своей камере размышлял об этом деле и понимаю, что будь я на вашем месте, я бы никого не обвинил, кроме меня… Сознавая свою невинность, я сам обвинял себя, объективно рассматривая дело… От всей души, повторяю, прощаю вас и забываю…
— Благодарю вас, благодарю…
Корнилий Потапович протянул Дмитрию Павловичу обе руки, которые тот с чувством пожал.
— А в доказательство вашего искреннего прощенья у меня будет до вас одна просьба…
— Я весь к вашим услугам…
— Позвольте мне приехать сюда в дом предварительного заключения, и после вашего освобождения самому доставить вас к вашей матери и невесте…
— Невесте!.. Вы почему знаете?..
— Я не только знаю, но даже, как кажется, я перед ее матерью в большом долгу… Я нянчил ее мать когда-то на руках.
— Едва ли это удобно, сегодня…
— Нет, именно мне хотелось бы самому внести радость в тот дом, куда я внес печаль и горе… Не откажите…
— Извольте… Ваши соображения и чувства, лежащие в их основе, не позволяют мне не согласиться…
— Вот за это большое спасибо, но человек никогда не бывает доволен… Есть еще просьба…
— Еще?
— Да, еще… С завтрашнего дня я прошу вас занять ваше место в кассе моей банкирской конторы с двойным против прежнего окладом жалованья. Этим вы окончательно примирите меня с самим собою.
— Но…
— Никаких «но». Я сделаю объявление в газетах о возвращении вашем на прежнюю должность кассира конторы одновременно с уведомлением о выходе из фирмы Ивана Алфимова.
— Это жестоко относительно вашего сына, — запротестовал Дмитрий Павлович.
— Это только справедливо.
— Я не имею права отказаться и от этого вашего предложения, так как, действительно, это совершенно восстановит мою честь в глазах общественного мнения, которое было настроено всецело против меня.
— Это и есть моя цель. Значит, вы согласны?
— Да.
— Ну, теперь я спокоен… Еще расквитаться с одним старым долгом, и на душе моей будет легче… Позвольте мне, старику, обнять вас.
И Корнилий Потапович заключил Сиротинина в свои объятия. Судебный следователь тем временем кончил писать бумагу, запечатал ее в конверт, надписал адрес и позвонил.
— Стражу! — приказал он вошедшему курьеру.
Это приказание резнуло было ухо Дмитрия Павловича, но вспомнив, что это последний раз, он радостно улыбнулся. Судебный следователь угадал его мысль.
— Вам придется совершить эту последнюю тяжелую формальность.
— Я понимаю.