— Говорит, нет… Может вам, ваше сиятельство, по дружбе проговорился.
— Я-то знаю, да не то это…
— Знаете… В кого же?
— В Дубянскую он влюблен, в Елизавету Петровну…
— Она кто же такая?
— Бывшая компаньонка Селезневой.
— А… Так ее фамилия Дубянская…
— Да…
— Дубянская… Дубянская… А ее мать, урожденная она не Алфимовская?..
— Уж этого я не знаю, — удивленно вскинул на него глаза граф Стоцкий.
— Так, так, это разузнать надо, — как бы про себя пробормотал старик. — Что же, если она хорошая девушка, я не прочь, — сказал он графу.
— Да она-то прочь…
— С чего это? Кажись, Иван тоже красивый парень, богат и сам, и мой наследник…
— Не тем тут пахнет!.. Влюблена она…
— Блажь…
— То-то, что не блажь… Жених у ней…
— Это другое дело… Богатый?
— Нет, не богат, да к тому же теперь он в тюрьме…
— Кто в тюрьме?
— Жених ее.
— Хорошего гуся подстрелила… Острожника, — презрительно заметил Корнилий Потапович.
— Ведь не все виновные в тюрьму попадают…
— Толкуй там…
— Верно, чай, знаете поговорку: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся».
— Кто же он?
— Ваш бывший кассир, Сиротинин.
Корнилий Потапович вытаращил глаза, растопырил руки и так и остался у своего стола, вопросительно глядя на графа Сигизмунда Владиславовича.
XVII
ОТКЛИКИ ПРОШЛОГО
— Сиротинин? — после довольно продолжительной паузы спросил старик Алфимов.
— Да, Сиротинин…
— К чему же вы, ваше сиятельство, прибавили, что в тюрьме сидят и невинные люди… Это вы, значит, о Сиротинине?..
— Может быть, и о нем…
Корнилий Потапович побледнел.
— Так не шутят…
— Я и не шучу… Но дайте мне слово, что все, что скажу вам, останется между нами.
— Извольте, даю.
— Я буду говорить с вами, как друг…
— Я вас давно считаю сам своим другом…
— И надеюсь, эта дружба не без доказательств. История с Ольгой Ивановной поставила меня во внутреннюю борьбу между моим другом графом Петром и вами, и вы знаете, что я в этом деле на вашей стороне…
— Знаю, знаю, — смутился старик, — и я не буду неблагодарен.
— Не об этом речь… Теперь эта история всплыла снова… Графиня, ваша дочь, откуда-то узнала, что проделал ее муж с ее подругой, семейное счастье графа разрушено… Я мог одним моим словом восстановить его и…
Граф Сигизмунд Владиславович остановился.
— И вы?.. — с дрожью в голосе спросил Корнилий Потапович.
— И я не сказал этого слова…
— Благодарю вас… — облегченно вздохнул старик Алфимов.
— В настоящее время я попал опять в тяжелую борьбу с самим собою… Я друг вашего сына, и вместе с тем, ваш друг…
— Моего сына?.. — вопросительно повторил Корнилий Потапович.
— Дружба к нему обязывает меня молчать, дружба к вам обязывает меня говорить… Я снова доказываю вам искренность моей дружбы и… скажу… Но я не желаю, чтобы ваш сын считал меня предателем, потому-то я и требую сохранения полной тайны…
— Да, поверьте мне, что я в этом случае буду могилой…
— Верю…
— Он грустен и ходит, как приговоренный к смерти. Причиной этого не одна несчастная любовь. В наше время от этого не вешают долго носа.
— Какая же причина?
— Он за последнее время, несмотря на мои советы, ведет большую игру, проигрывает по несколько тысяч за вечер; одна особа тут, кроме того, стоит ему дорого… У него много долгов, за которые он платит страшные проценты… У него есть свое состояние, но если так пойдет дело, то я боюсь и за ваше.
— Что вы хотите сказать?..
— Ревизия кассы показала вам сорок тысяч недочета, — продолжал граф Стоцкий, не обратив внимания на вопрос Корнилия Потаповича.
— Так вы думаете?.. — вскочил старик, задыхаясь, но снова сел.
— Я ничего не думаю, я только напоминаю вам факты… Теперь он заведует кассой один?
— Один… — упавшим голосом сказал старик.
— Так вот, если вы теперь неожиданно ревизуете кассу, то снова откроется недочет и еще более значительный…
— Что вы говорите!.. Значит Сиротинин — жених Дубянской — страдает невинно… Боже великий!..
— Проверьте кассу — более ничего я не могу вам сказать… Но главное, что это умрет между нами… Помните, вы дали слово.
— О, конечно, конечно… Но Боже великий! Это возмездие…
Граф Сигизмунд Владиславович простился с Корнилием Потаповичем и вышел.
До выхода из конторы он зашел к Ивану Корнильевичу.
— Что отец? — спросил тот. — Ты был у него?
— Он что-то очень мрачен…
— С чего бы это? Утром он был в духе.
— Уж не знаю… Будешь сегодня у Гемпеля?
— Не знаю.
— Прощай… Сегодня будет интересная и большая игра.
— Мне за последнее время чертовски не везет.
— У вас с шурином одна напасть… Очень вас любят бабы…
— Только не меня…
— Рассказывай… Так приезжай.
— Хорошо, приеду…
Граф Стоцкий вышел, сел в экипаж и велел ехать кучеру к Кюба.
«Ну, заварил кашу… Авось буду устами Савина мед пить».
Корнилий Потапович Алфимов сидел между тем в своем кабинете, облокотившись обеими руками на стол и опустив на них голову.
Он думал тяжелую думу.
Перед ним проносилось его далекое темное прошлое.
Созерцая эти картины, он иногда вдруг вздрагивал всем телом, как бы от физической боли.
— Дубянская… Дубянская… — повторял он. — Несомненно, она их дочь. Елизавета Петровна… Да, его звали Петром.
Он вспомнил своего барина Анатолия Викторовича Алфимовского и его красавицу-дочь Татьяну Анатольевну.
Вспомнил Алфимов, как вместе с этим барином, ровесником ему по летам, неутешным вдовцом после молодой жены, он вырастил эту дочь, боготворимую отцом.
Он, будучи крепостным, вырос с барином вместе, был товарищем его игр и скорее другом, нежели слугою.
Припомнилось ему, как расцветала и расцвела Татьяна Анатольевна и вдруг исчезла из родительского дома, захватив из шифоньерки отца сто пятнадцать тысяч.
Отец, ослепленный любовью к дочери, не замечал домашнего романа с приходящим учителем Петром Сергеевичем Дубянским, окончившийся бегством влюбленной парочки, но зоркий Корнилий, тогда еще не Потапович, следил за влюбленными.
Он погнался за ними, догнал их на одной из ближайших станций от Петербурга и под угрозой воротить дочь отцу и предать суду учителя, отобрал капитал, оставив влюбленным пятнадцать тысяч, с которыми они и уехали за границу, где и обвенчались…
Старик Алфимов вздрогнул.
Он вспомнил вынесенную им борьбу с искушением, отдать ли отцу отобранные деньги или не отдавать.
Грех попутал его — он не отдал денег, и они послужили основой его настоящего колоссального богатства.
Вернувшись в Петербург, он передал своему барину-другу о бегстве его дочери с учителем и неудачной будто бы погоне за ними его, Корнилия.
Барин умер после двухкратно, одного за другим повторившегося удара.
После его смерти в его письменном столе нашли вольную на имя Корнилия.
Корнилий, уже сделавшийся Корнилием Потаповичем, стал свободным человеком и богач ем.
До него доходили слухи и о беглецах.
Он слышал, что Дубянский выиграл в рулетку целый капитал, на который купил имение под Петербургом, да кроме того дочь получила наследство от отца, шестьдесят тысяч, не взятых ею из шифоньерки, и два имения.
Выигрыш в рулетку погубил Петра Сергеевича Дубянского.
Он пристрастился к игре и в конце концов проиграл и свой выигрыш, и состояние жены, которая умерла в чахотке.
Он решил кончить жизнь самоубийством, обобранный и обыгранный окончательно шулером Алферовым, который недавно судился и был оправдан присяжными заседателями.
Дубянская Елизавета Петровна, несомненно, дочь Петра Сергеевича Дубянского и дочери его, Корнилия Потаповича, барина-друга.
Все это разом пришло на ум старику Алфимову, который в водовороте светской и деловой жизни как-то и не думал о прошлом и пропускал мимо ушей доходившие до него известия.