Правда, хозяин лесопилки был очень трудолюбив. Он почти никогда не расставался со своим рабочим костюмом и трудился в поте лица вместе с тремя рабочими. Пораваля много раз просили баллотироваться в члены муниципального совета, но он упорно отказывался. Он поддерживал дружескую связь с депутатом Анри Вильнуаром и был в хороших отношениях со всеми.
Пораваль и Одебер въехали в лес и остановились у холма, по которому стекали ручьи.
— Дальше, пожалуй, не проедем, — сказал Одебер. Он боялся застрять в какой-нибудь выбоине.
— Попробуем дотащиться хотя бы до фермы.
Они выехали на обсаженную яблонями аллею и увидели внизу перед собой крышу фермы. Какой-то крестьянин пахал вместе с парнем лет двадцати. Он остановил волов, вытер пот со лба и окликнул проезжающих:
— Вы кого-нибудь ищете? Ах, это вы!
Крестьянин подошел к машине и протянул руку Поравалю.
— Как поживаете, господин майор? Я вас не узнал.
— Рожэ Беро, бывший боец моего батальона, — представил крестьянина Пораваль.
— Мы знакомы, — сказал крестьянин. — Он у меня покупал вино. Пожалуйста, заходите.
Беро пошел в погреб налить бутылку вина, а его жена, крепкая, полная крестьянка, развернула пачку печенья и ополоснула большие стаканы.
— Вы по-прежнему торгуете монбазияком? — спросил Одебер.
— Да, но теперь вино ничего не стоит.
— Неужели?
— В прошлом году я продавал бочку за сорок две тысячи франков, словом, за литр я получал меньше пятидесяти франков. А в Париже, оказывается, монбазияк перепродается по триста франков бутылка и даже дороже.
— К тому же он хуже этого, — заметил Пораваль, попивая вино маленькими глотками.
— Вдобавок ко всему государство заставляет нас уничтожать лозы, — сказал крестьянин. — Теперь нам разрешено давить красное вино только для собственного потребления. Если так будет продолжаться, то лично я начну разводить спаржу.
— Вы думаете, это выгодно?
— Послушайте, на один купорос у меня уходит около ста тысяч в год; к этому прибавьте серу, известь, удобрение, а уж труда я не считаю. В среднем у меня получается восемь-десять бочек вина. А когда от града погибает половина урожая, сами понимаете, что у меня остается. Спаржа почти не дает потерь, ее хорошо покупают, и я по крайней мере оправдаю свой труд.
Крестьянин проводил приезжих до сосняка, принадлежащего Одеберу, и, как бы между прочим, спросил:
— Вы не продадите мне ваш участок? У вас здесь меньше гектара.
— Вам он нужен?
— После того как вы вырубите деревья, вам эта земля уже ни к чему, а я мог бы ее обработать, и она прилегает к моему винограднику.
— Подумаю, — ответил Одебер. — Этот участок принадлежал еще моему деду, у него здесь был когда-то виноградник. Вон видите, одичавшие лозы вьются по стволам деревьев…
— Да, виноград живуч, — проговорил крестьянин.
Пораваль обследовал лесок во всех направлениях, оценил качество деревьев, исследовал подъездные пути и нацарапал в записной книжке какие-то данные.
— О цене поговорим дома, — сказал он, — но рабочую силу я должен достать на месте. Вы не знаете, Беро, кто бы согласился?
— Мой сын не прочь подработать.
— Высокий молодой человек, который пахал вместе с вами?
— Конечно, а кто же это еще мог быть? Дядя ушел от нас, а на рабочего у меня нет денег.
— До чего же время летит! Мне казалось, что ваш Милу все еще бегает в коротких штанишках.
— В этом году он уходит в армию. Хоть бы его не услали в Индокитай!
— Кстати, о детях, — сказал Одебер на обратном пути. — Мой сын доставляет мне немало хлопот.
— Балуется? — спросил Пораваль.
— Мне сообщили, что он ударился в политику. Это мне передали по просьбе заведующего винным погребом в «Лютеции». Говорят, будто он вступил в какой-то комитет, куда входят коммунисты.
— Не стоит расстраиваться, это пройдет. Да и среди них есть неплохие люди…
— Кто эта женщина? — спросила Жаклина.
— Какая женщина?
— Которая тебя поджидала вчера вечером.
Жак знал, о чем его спрашивает Жаклина. Вчера, когда он возвращался с работы, он встретил на улице хорошо одетую молодую женщину, она ему улыбнулась.
— Кого я вижу! Добрый вечер, мсье!
Жак неловко протянул ей руку и покраснел. На Ирэн Фурнье была серая плиссированная юбка, плотная желтая куртка с поднятым воротником и широкий белый пояс, подчеркивающий ее тонкую талию. Она носила довольно длинные волосы на прямой пробор. Ее милое лицо обращало на себя внимание. По-видимому, ей еще не было тридцати.
— Очень рада, что встретила вас. Мы подготовляем еще одно собрание, значит, мне не надо будет посылать вам приглашение.
— В прошлый раз я не смог прийти. Каждую вторую неделю я кончаю работу в четверть десятого, — оправдывался Жак.
— Мы понимаем. Но если в следующий раз вы опоздаете, не смущайтесь, вам никто ничего не скажет. А вам понравилось?
— Да. Особенно ваше выступление. Вы хорошо говорили.
Теперь слегка покраснела Ирэн. Но Жак этого не заметил.
— Я уже начал собирать подписи.
— Великолепно!
На самом же деле его не за что было хвалить — прошло уже три недели, а количество подписей у Жака не увеличилось. Но на следующий день после встречи с Ирэн главный мойщик Анатоль подозвал в гардеробе Жака и спросил его:
— Скажи-ка, у тебя с собой воззвание, которое ты нам давал на подпись?
— Да.
— А на кухне ты его показывал?
— Нет еще.
— Дай мне, я знаю, кому можно предложить.
Вскоре Анатоль вернул Жаку лист с таким количеством подписей, что старик Жюль едва нашел место, где расписаться. Но он все равно попробовал сопротивляться. В тот день Жак с ним дежурил.
— Знаете, он заполнен, — проговорил Жак.
— Кто? — спросил старик.
— Лист с воззванием.
— Потом дашь его мне.
— Вот он.
— Не здесь, ты с ума сошел! Разве ты не видел Бекера? Он же бродит вокруг буфетной.
Старик Жюль отправился выяснять, что делает надзиратель; для этого он продел тряпку в ручку огромной кастрюли и, волоча ее за собой, прошел по коридору, обогнув раздаточный стол, пересек кухню, повертелся у кладовой и таким, обычным для поваров, способом, дотащил тяжелый котел до мойки.
— Бекер поднялся наверх, — сообщил он Жаку, — покажи твою бумажку.
Нацепив очки, старик вчитывался в каждую фамилию и всякий раз покачивал головой, словно приговаривая: так и знал. Дойдя до последней подписи он подскочил:
— Как, он тоже подписал?
— Кто именно?
— Шеф-мясник.
— Как видите.
— Ну, под его фамилией я свою не поставлю!
— Почему?
— Непутевый человек. Он целуется со всеми девушками, не пропускает ни одной юбки и всем предлагает с ним переспать.
— Жозеф такой же. А вы против него ничего не сказали.
— Это другое дело. Жозеф не женат. А у того пятнадцатилетняя дочь… Просто позор.
— Можно любить женщин и быть против войны.
— Кто неискренен в чувствах, не может быть честным в своих убеждениях. Подожди-ка, ты мне раньше показывал другой лист?
— Тот еще почти чистый.
— Тем лучше.
Старик уже взял карандаш, чтобы подписать.
— А ты и этот еще будешь давать подписывать?
— Да, я хочу предложить шефу.
— Веберу? Ладно, я подпишу после него.
Жак потерял терпение.
— Ну и ладно, обойдусь без вашей подписи, раз вы боитесь.
— Ты думаешь, я трус?
И старик решительно, крупными и четкими буквами написал под фамилией мясника: «Жюль Легран, воевавший добровольцем во время первой мировой войны».
— Если бы здесь было больше места, я бы тебе показал, какой я трус. Я воевал, понял?
— Ты чего кипятишься? — спросил старика шеф-кондитер.
Он пришел на работу раньше времени и на ходу завязывал фартук.
— Сопляки… еще учат нас… Никакого уважения к старикам… В мое время все было по-другому…
Вебер был добродушный человек и с давних пор привык к ворчливому характеру Жюля. В ответ он только пожал плечами. Жак решил воспользоваться случаем.