Изменить стиль страницы

Эвакуация провалилась. Впервые за всю историю Бухенвальда лагерь не выполнил приказ коменданта. Вызов брошен!

Быстро сгущались сумерки. Густой туман, словно мокрое одеяло, закутал Бухенвальд. С низины повеяло сыростью и холодом. В бараках никто не спал. Все ждали решительных действий охраны. Но со стороны эсэсовского города не доносилось ни звука. Выставленные наблюдатели сообщали одно и то же: на постах спокойствие. Но это спокойствие могло быть обманчивым…

Нервы узников натянуты до предела. Из подпольного центра поступило указание: «Не спать! Ждать!»

После полуночи в барак пришел Василии Логунов. Он проверил готовность группы, поблагодарил Алексея Мищенко за хорошую организацию. Потом вызвал Андрея:

— Возьми надежного парня и сбегай на кухню. Там приготовлен бачок баланды. Отнесете ее медикам. Только, чтоб ни одна душа не пронюхала.

— Есть, товарищ командир.

Андрей осмотрел своих друзей и остановился на Курте. Кивнул ему. Курт понял с полуслова. Через полчаса они доставили в двенадцатый блок небольшой бачок, наполненный теплой брюквенной похлебкой, и шесть паек хлеба.

Соколовский отказался от еды, но Андрей настоял:

— Не обижайте товарищей… Они делятся с вами от чистого сердца.

Возвращаясь назад, Бурзенко и Курт неожиданно наткнулись на двух эсэсовцев. Они, награждая ударами, гнали перед собой пожилого узника.

— Шнель! Шнель!

Андрей и Курт прижались к стене. Когда гитлеровцы вступили в полосу света, Бурзенко ахнул: гитлеровцы вели Пельцера! Старый одессит качался, закрывая голову от сыпавшихся на него ударов.

Не раздумывая, Андрей рванулся на охранников.

— Назад! — крикнул Курт, но было уже поздно.

Андрей в два прыжка очутился рядом, с гитлеровцами. Кулаки боксера без перчаток, тяжелые от гнева и ярости, обрушились на ненавистных палачей. Ударом в челюсть он сбил одного и повернулся к другому. Тот схватился за кобуру, но вытащить пистолет не успел. Кулак боксера описал дугу, и второй нацист, лязгнув зубами, свалился.

— Бежим! — Андрей схватил Пельцера за руку.

Они благополучно достигли своего барака. Андрей отдал Пельцеру свою куртку, а его робу бросил в печь.

Но старый одессит отказался одевать куртку с чужим номером.

— Нет, нет… Могут и тебя вместе со мной…

— Одевай, тебе говорят!

Пельцер натянул куртку.

— Ложись на мое место!

Старый учитель полез на нары.

Медленно тянулось время. Ночь была — бесконечной. В лагере ни звука. Евреи по одному и группами выбирались из своих убежищ и возвращались в бараки. Голодные, продрогшие, они жались друг к Другу, радуясь теплу, свету и людям.

Перед рассветом посыльный принес новый приказ центра! Алексей Мищенко разрешил разойтись и лечь отдыхать.

Подпольщики нехотя разошлись. Андрей, не раздеваясь, лег рядом с Пельцером. Закрыл глаза, но сон не приходил. Разве можно уснуть, когда кругом такая зловещая тишина?

* * *

Утро наступило сразу, по-весеннему туманное и холодное. После подъема загремели репродукторы:

— Всем евреям быть к шести часам у ворот!

К воротам никто не пришел. На утренней поверке поднялся бунт. Еврей Курт Баум, который находился в заключении с 1935 года, набросился на блокфюрера и вырвал у него пистолет. Но выстрелить не успел. Подоспевшие эсэсовцы застрелили его. В поднявшейся суматохе с площади разбежалось около трех тысяч евреев.

Узников распустили. Не успели они разойтись, как в лагерь вошли все блокфюреры в сопровождении рядовых эсэсовцев. Они направились к своим баракам.

Андрей с тревогой смотрел за ограду. Вдоль колючей проволоки появились вооруженные до зубов группы из охранного оцепления. На вышках оживление. На каждом посту усиленные наряды. А дальше, за проволокой, за вышками, в хорошо защищенных укрытиях, эсэсовцы торопливо устанавливали скорострельные пушки и минометы.

Блокфюрер сорок второго барака, узколицый пожилой саксонец, вызвал старосту:

— Построить всех! Живо!

Узники, как обычно, быстро выполнили приказ. Вдоль барака выстроились восемьсот человек.

Эсэсовцы с автоматами на груди и пистолетами в руках бесновались, пуская в ход кулаки и кованые сапоги.

Узники молча переносили оскорбления и побои, Рядом с Андреем Бурзенко и Алексеем Мищенко плотной группой стояли подпольщики. Они с ненавистью смотрели на эсэсовцев, которые явно искали повода, чтобы открыть стрельбу. Стоит какому-нибудь отчаявшемуся узнику не вытерпеть, броситься к фашисту — и на лагерь обрушится вихрь свинца.

Блокфюрер прошелся вдоль строя и объявил:

— Всем евреям выйти из строя! Стать отдельно!

Строй зашевелился. Евреи, а их в бараке было около трехсот, в предчувствии страшного конца стали выходить и строиться отдельно. Те, что посмелей, остались стоять в строю. Товарищи старались прикрыть их спинами.

Андрей закрыл Пельцера. Старый учитель был бледен. Его стал выталкивать польский националист:

— Ты что, юде, причешься? Пся крев, уходи отсюда!

Бурзенко рывком обернулся к националисту:

— Молчи, подлюга! Задушу!

Увидав его искаженное гневом лицо, негодяй судорожно метнулся в сторону.

Евреев отвели в сторону, выстроили. Их окружили эсэсовцы. Блокфюрер приказал остальным возвратиться на место. В тот момент, когда они стали входить в барак, многие евреи бросились к ним и смешались с общей массой узников. В строю осталось не больше половины.

Блокфюрер, потрясая пистолетом и дико ругаясь, требовал, чтобы евреи вернулись. Никто из барака не вышел. Тогда эсэсовец велел десятку русских, в том числе Андрею и Мищенко, охранять оставшихся насмерть перепуганных людей. А сам с солдатами направился в барак выискивать разбежавшихся.

Евреи стали просить, чтобы их отпустили. Андрей посмотрел вопросительно на Мищенко.

Алексей махнул рукой: будь что будет! — и дал команду:

— Разойдись!

Все бросились врассыпную. На месте остались человек двадцать, обессиленных и изнуренных голодом. Они не могли передвигаться без посторонней помощи.

Тут возвратился блокфюрер, гоня перед собой двух евреев. А возле барака уже не было ни строя, ни оцепления. Только Андрей и Мищенко не успели скрыться.

— Каюк нам, — сказал побелевший Мищенко.

Андрей, стиснув зубы, застыл на месте. Деваться некуда. И наброситься на палача, чтобы умереть в бою, в схватке, нельзя: начнутся репрессии…

Блокфюрер, брызжа слюной, подошел вплотную, сунул руку в карман и… вытащил не пистолет, а две пачки сигарет! Он отдал их Андрею и Мищенко и, воровато оглядываясь, направился к воротам. Андрей понял, что среди фашистов есть уже такие, которые боятся гнева узников.

Всю ночь заседал интернациональный центр. Николай Симаков вторично поставил вопрос о немедленном вооруженном восстании. Лидеры социал-демократов опять отклонили это предложение. Они обвиняли Симакова в авантюризме: «Вы, русские, всегда лезете вперед сломя голову!»

Предательская позиция социал-демократов была ясна. Они рассуждали так: в лагере много евреев; коммунистов, партизан, которых нацисты и будут стремиться уничтожить в первую очередь. А расправиться с тысячами не так просто. На это нужно время. Таким образом, пока гитлеровцы расстреляют коммунистов, к Бухенвальду подойдут войска союзников…

Русский центр был вынужден срочно разработать план самостоятельного вооруженного выступления. Военные специалисты считали, что надо выступать именно сейчас, пока с фронта не начали подходить отступающие немецкие войска.

Лидеры социал-демократов мобилизовали свой актив и всю ночь патрулировали по лагерю. Они открыто заявляли, что обратятся за помощью к эсэсовцам, если коммунисты «нарушат порядок».

Глава тридцать восьмая

Фашисты нервничали. За последние два дня с большим трудом удалось убрать из лагеря не более шести тысяч человек. Из Берлина одна за другой поступали угрожающие радиограммы — Гиммлер требовал скорее «покончить с делами». А Пистер не решался начать поголовное истребление. Он не надеялся на своих подчиненных, особенно на солдат. Большинство из них были людьми пожилого возраста и в случае бунта не смогли бы противостоять натиску заключенных. Комендант ждал военной помощи. Со дня на день должны подойти два эсэсовских полка и специальный батальон службы безопасности.