В Архангельске у Матвея Евсеевича три дома, на квартал земли и лавка в рыбном ряду на два створа. В каждый створ пожарная тройка без труда проскачет. На прилавках — палтус восьмипудовый, нежномясая розовая семга, вдоль створов — лабардан связками, перед прилавками узкие крутобокие бочонки с сельдью, залитые ржавым рассолом, трещанки с выложенной рядами пикшей, сайдой, зубаткой и треской.
Сам Матвей Евсеевич редко показывался в лавке, а домоводством и того меньше занимался. Недвижимостью и рыбонарядскими делами заправляла жена его — Агния Митрофановна. В противовес мужу, была она медлительна и приживчива к месту. Разбогатев, Агния Митрофановна не изменила своего нрава и осталась всё той же прижимистой поморкой, какой была прежде. Услышав за чаем от мужа, что надо дочке подыскать домашнего учителя, она тотчас рассудила дело по-своему.
— И чего девку мучить, — сказала она, брякнув о поднос цветастое блюдце. — Всё одно замуж, что с ученьем, что без ученья. В лавку её посадить — вот што. Свой-то глаз — алмаз, а прикашшики — вор на воре, вор вора погоняет.
Агния Митрофановна вытерла рукой блёклый длинногубый рот и налегла округлыми локтями на стол. Матвей Евсеевич искоса глянул на жену.
— Зад у тебя тяжелый, Агния, — сказал он, отодвигая чашку, — ты уж сама в лавке сиди да сельдью доторговывай, а её не трожь.
Матвей Евсеевич грузно поднялся и вышел из-за стола. Объемистый самовар со сдвинутой набекрень конфоркой тоненько присвистнул за его спиной…
Матвей Евсеевич вышел из столовой и прошел сенцами на другую половину. Там тесно, одна к другой, стояли мертвыми коробами низкие комнаты. По стенам теснились дубовые комоды и тяжелые многостворчатые шкафы. Тускло желтели густоокрашенные полы, тускло поблескивали по углам золоченые оклады темнолицых угодников. Сладко чадили синего стекла лампады, вделанные в филигранное серебро.
Матвей Евсеевич насупил лохматые брови и, завалив туловище назад, остановился. Перед ним лежала тропа тертого воском пола. Она вела к таким же толстостенным коробам, с теми же чадными запахами, с теми же грудами мореного дуба. Матвей Евсеевич с хрустом развернул тяжелые, как комод, плечи, грузно повернулся и пошел обратно.
Меднолицый святитель Варлаам — властитель попутных беломорских ветров — глядел ему вслед вылинявшими глазами. За окном, затянутым узорчатым, туго накрахмаленным тюлем, тонко подвывала метелица. Тюлевый полог едва приметно дрогнул. Желтый язычок лампады лизнул синюю закраину стекла. Беглая тень прошла по лицу святителя, словно подмигнувшего вслед хлопнувшему дверью хозяину.
Глава седьмая
НОВАЯ УЧЕНИЦА
Гимназия расположена была в самом центре города, на Троицком проспекте. Здесь размещались все важнейшие городские учреждения: присутственные места, полицейское управление, пожарное депо с высокой каланчой, городская дума, увенчанная облупившейся четырехгранной башней, губернская типография и Мариинская женская гимназия.
Окна в окна против гимназии — через площадь — стоял губернаторский дом, а перед ним запечатленный в бронзе холмогор Михайло Ломоносов — первый российский академик, всесветной славы химик, физик, математик, естествоиспытатель, астроном, поэт и многих иных наук и искусств зачинатель и кормчий. Зимние вьюги укрыли монумент вместе с высоким пьедесталом и решеткой плотным снежным наметом. Только рога лиры были свободны от белой опушки, так как их облюбовали для отдыха суетливые галки, селившиеся в губернаторском саду. Одна из них и сейчас занимала свой сторожевой пост, оглядывая круглыми настороженными глазами проезжавшие мимо сани.
Круглоголовый гимназистик нацелился было в галку из рогатки, но, заметив вблизи педагога, сунул рогатку в карман и шарахнулся от дверей гимназии. Двери поминутно хлопали. На прилегающих улицах мелькали серые шинели. Семиклассники по одному, по два стали выходить из подъезда на час позже других гимназистов. Илюша, выскочив на улицу, сунул книги за борт шинели и почти бегом направился к Поморской улице. Он очень спешил. Надо было пообедать и до восьми часов поспеть ещё на урок к Штекерам, а после того к Казанцевым. Спустя десять минут он уже был возле своих ворот и, распахнув калитку, вбежал во двор. Мерзлый кирпич подпрыгнул на веревке и брякнулся о косяк. Он, как дворовая собака, извещал о каждом приходящем и уходящем.
Илюша перебежал двор и, сгорбясь, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, нырнул в темные сени. Дома не успел он скинуть шинель и помыться, как мать выхватила из печи темнобокий старый чугунок и уже через минуту поставила перед Илюшей на стол дымящуюся тарелку:
— Вот. Пожалуйте, господин гимназист.
Софья Моисеевна была оживлена. На Даньке топорщились тупоносые новые валеночки. В тарелке Илюши зажелтела жирная семужья уха. Она была сварена по-богатому. Дело не ограничилось, как обычно, костистой головой. Среди желтых картофелин и черных крапинок перца, рядом с тусклым островком лаврового листа, бледно розовел слоистый полуфунтовый кусок семги. Данька радостно встретил редкую в доме гостью. Теперь он ходил с осоловелыми от сытости глазами и благодушно отрыгивал. Он ходил вокруг стола и бил себя по вздутому животу. Живот гудел, как барабан. Данька утверждал, что будет музыкантом.
— Что ты думаешь, — улыбнулась Софья Моисеевна, — очень может быть. Ты уже сейчас один можешь наделать больше шуму, чем целый оркестр.
Софья Моисеевна повернулась к Илюше и заспешила с новостями. Их было немало, и каждая стоила того, чтобы поделиться ею с Илюшей. Во-первых, валенки… Она пошла утром к Анне Ефимовне одолжить рубль на обед. Ну, Анна Ефимовна говорит: «На вас, Софья Моисеевна, лица нет. Что случилось, у вас какие-нибудь неприятности?» Она только плечами пожала на этот вопрос. А когда она жила без неприятностей? Она уже забыла о таком времени. А может быть, его и никогда не было — такого времени. На ней лица нет, это ещё совеем ничего, у Данюшки вот валенок нет, не в чем идти в школу. Анна Ефимовна сказала: «Вы молодец, Софья Моисеевна, вы ещё не теряете бодрости в жизни. Возьмите три рубля Дане на валенки. Если будет — отдадите; если нет — сделаете шляпку, вы ведь модистка». Ну кто в таком случае отказывается! Она взяла эти три рубля и купила Дане валенки. Но это ещё не всё. Если везёт, так уже везёт. Она пошла к Тороповым в рыбный ряд. Денег у неё уже не осталось, но ведь сын её будет репетитором — можно попросить немного рыбы в кредит. Она попросила трески. Ей дали трески. Очень холодно было на улице, и она осталась в лавке — погреться. В это время пришел сам Торопов и тоже сказал несколько слов насчет холода. Она с ним немного поговорила о том о сём, и сказала в шутку, что они теперь почти родственники — её сын будет репетитором его дочери… «Да? — сказал Торопов. — А сын ваш хорошо учится?» Она ответила с гордостью, что да, на одни пятерки. Тут Торопов посмотрел на неё, повертел так бородой, потом взял с прилавка семгу и кинул прямо ей в корзинку — большая семга, фунтов четырнадцать, даже в корзинке не помещалась. «На, — говорит, — снеси учителю. Да скажи, чтобы учил самолучше». Значит, к ним уже обязательно сегодня надо пойти. Правда, вкусная семга?
Илюша кивнул головой. Правда, правда. Очень вкусная. Веселое оживление Софьи Моисеевны передалось и ему. У него точно дыхание открылось. Хмурое начало дня и все школьные неприятности разом забылись. Болтая с матерью, он быстро покончил с обедом и побежал в Немецкую слободу на урок к Жоле Штекеру.