— Вот спасибо!.. Ну, после ведерка пшенной кашки послушаем твою сказку дальше, Николай Иванович!
— Неужели вам интересны эти сказки? — спросил Сеня нарочито, как всегда.
— Очень интересны, — сказал Зырянов. — Может быть, сказка отражает историческую действительность. Представь только, что русские открыли Северный морской путь в шестнадцатом веке! И устроили сильную колонию на дальнем востоке Азии задолго до Ермака! К тому же мирным путем, если верить товарищу Меншику. Необычайно интересно!
— Мне верь, — успокоительно отозвался Меншик.
— Расскажите подробнее об этом, Николай Иванович.
— Зря вы сунулись к нам, папаша. Жалею я вас, — начал Сеня после ужина.
— Пошто? — спросил пинеженя озабоченно.
— Мы сами думали: курорт. Оказалось — никуда не годное меню. Скоро месяц, как мы не видели драмы.
Пинеженя внимательно слушал, озадаченный странными звуками как будто русской речи.
— Я не говорю также о культурных развлечениях, потому что не знаю, известно ли вам, что это такое: развлечения?
— Такое слово не пойму, — сказал Николай Иванович.
Пинеженя вглядывался в собеседников, и семь человек один за другим опустили глаза перед его прямым взглядом.
— Неславно пришлось вам, как только вы живы, — сказал древнерусский человек, и никто не решился угадать: всерьез или смеялся над ними. — А мы сызмальства привыкли обходиться, нам ничего. Слаще сахару ничего не ведаем.
— Ага, — сказал Тихон Егорович, — сахар все-таки есть у вас.
— В Русском Устье кто достал кусочек за большие деньги, то уж к нему все шли посмотреть и лизнуть. А он не всем давал. Слизнете, скажет, самому посмотреть не останется. Старому-то уж даст: старый лизнет — ему и помереть можно, сахар едал.
Все молчали, Сеня перестал зубоскалить.
— Торговый человек один сказал в Русском Устье: из человеческих и собачьих костей варят сахар.
Все молчали. Тихон Егорович вздохнул.
Пинеженя былинно повествовал:
— В Русском Устье пробовали из одних собачьих. Не сварился сахар. Велика Русь, — сказал он, заметив, что над ним смеются.
— Очень велика. Но вы, Николай Иваныч, не умаляйте себя, — сказал Василий почтительно. — Вы человек старинный — дорогой. В старом золоте меньше олова. Сказывайте вашу сказку.
— Ты верь, — убедительно сказал Николай Иванович, обратившись к Зырянову, — я говорю не мою сказку: от наших прадедов наследство. Прадеды получили верные сказки от до́сельных людей и нам вычитали слово в слово. Сказки наши писаны на берестах, рукою самого Тарутина Первова, а потом сына его Агафангела и правнуков, до Агафангела, отца Семена и прадеда Сени, вот этого. Ты, Агафангелов Семен, вернись в Русское жило́! Надо Сказку починить и продолжать.
— Почему вы называете «Русское жило», а не «Русское Устье»? — спросил Женя.
— Русское жило — это старое название Русского Устья, — сказал Зырянов.
— В Русском Устье начали службы справлять и сами вовсе чтение утратили. Какие были у них сказки, по безнадобности пожгли.
— Пожгли? — закричал Сеня.
— Почитать не умели, а топлива не хватает, — сказал пинеженя.
— Историю России пожгли! — сказал Сеня.
— А вы помните, что было в сказках? Вы их читали? — спросил Василий.
— На берестах писали, вот это старина! Мне бы почитать, — сказал Сеня. Он был смущен и обеспокоен и старался скрыть это. — Вы ведь тоже писали на берестах, Василий Игнатьевич.
— Ты бы ни слова не разобрал, чудак, — сказал Зырянов, — там письмо шестнадцатого века, хитрое.
— Хитрое, — подтвердил Николай Иванович.
— Значит, ты видел?
— Видел.
— В церковных книгах видел?
— Этого нет у нас.
Черемных подошел поближе.
— Церковных книг у вас нет? — сказал он. — Вот так сказка! Без книг все службы правят?.. Изустно, как вот ты сказку сказываешь?
— Не служат, — миролюбиво сказал Николай Иванович.
— Не служат службы? — сурово и строго сказал Черемных. — За что же попу деньги платите?
— Нет попа у нас, — совсем кротко сказал Николай Иванович.
— Зачем же церковь у вас? — гневно спросил Черемных.
— И церкви нет. В Сказке написано, что была когда-то.
Черемных, негодуя, пошел мыть ведро. Он заметил, что ребята «скалят зубы».
— В каких же ты книгах видел старое письмо? — спросил Зырянов.
— В книгах не видел, а только на берестах, — сказал Меншик.
Зырянов удивился:
— В самом деле существуют эти бересты?.. И древним письмом писаны? Да они бы рассыпались за четыреста лет! Труха осталась от берестяной летописи, если такая была…
— А вот сберегли же, — с гордостью сказал Меншик.
— Тебе ученый человек, студент, говорит русским языком, пойми! — сердито заговорил Черемных, укрепив над костром чистое ведро с водой для утренней каши. — Не может существовать твоя летопись: место у вас сырое, бересты почернели.
— Береста воду любит, — с видом согласия и одобрения сказал Николай Иванович.
— «Береста воду любит»! — передразнил Черемных. — А чернила смылись? Ничего нет?..
— Тарутины умели писать без краски, — сказал Меншик.
— Опять сказка! Уж ты скажи, что без пера писали.
Николай Иванович подтвердил и это.
— Хо-хо! — Черемных злорадно смеялся. — И много он написал таким действием? Избу доверху набил чистой берестой? Такая библиотека — на растопку!
Меншик поднял глаза на бригадира с неожиданным вниманием.
— Берестяную Сказку спалить? — спросил он с каким-то устрашающим любопытством. — За это тебя самого бы!
— За это меня бы спалили в Русском жиле? — усмехнулся Черемных.
— Не за это, — сказал Меншик, не отнимая любопытных глаз от бригадира, — на это у тебя зубов не хватит. Да и скажу тебе, что Сказка наша неопалимая. А надо бы тебя скоптить на берестяном пламени за слово твое неслыханное. Потому — замах хуже удара, это и у вас говорят.
На это Черемных не нашелся что возразить и, смущенный, пошел прочь.
Николай Иванович не спеша заговорил:
— Я не читал Берестяную Сказку и пальчиком не коснулся. А только видел своими глазами.
Сеня опять перебил:
— Почему она неопалимая?
— Неопалимая — потому что мокрая береста не горит… Тогда малый я был. Дед и другие старики принесли Сказку в дом, откуда — не видел, спал я. Еще солнце только взошло; оно у нас поздно восходит.
Гневный взгляд Зырянова перенял Сенин вопрос и остановил его.
— Связки сложили на холодной, чистой половине. Много! Стали разбирать с хорошею молитвою и добрым словом поминали добрых вестников, предков Тарутиных, повестивших нам Берестяною Сказкою обо всех делах, что надо знать. Тарутина Первова, москвитина, его детей, внуков, потом и Аникеюшку-мученика из их же рода, и всех предков летописателеи подряд благодарили и детям велели поминать и в старости завещать своим детям память и благодарность за Сказку.
Дед велел мне смотреть бересты. Я еще грамоты не знал. Дед сказал: «Ондрей Тарутин памятью ослаб и глазами остарел. Внука Семена услал в Мир. Сыну Агафангелу велел отпустить Семена. И нас лишил его памяти, у Семена в памяти вся была Сказка. А Сказку читать не все способны: достойных мало родится, и некому Сказку продержать. Грамоти узнаешь — будешь всю Сказку великую сам читать».
А я, малец, глянул: ух, велика Сказка!.. Выше моей головы сложены связки. Дед посмеялся: «И про нашу жизнь будешь писать новую Сказку. А пока неграмотен — будь памятен, я тебе вычитаю все, что было до нас. Очень нужно[5], — сказал, — помирать; и сперва вычитаю вам».
— Слушать не стоит, что он говорит. Сказка, — сказал Черемных, — да и нескладная: будто бы Ермак Тимофеевич — не первый завоеватель Сибири! Какие-то пинежане забежали дорогу морем. Как это так?
— Вот и узнаем от Николая Ивановича, как это так.
На этот раз Меншик обиделся на грубость Черемных и сказал:
— Спать вам пора.
5
Нужно… — Словарь Даля посвящает три столбца этому слову. Деду вовсе не «надо» помирать — ему принуждение, и тяжко терпеть эту нудь.