Галстук благоразумно бежал сзади по следу нарты, стараясь не забегать вперед и не раздражать своим праздным видом упряжных псов.
В ночи при свете звезд угадывался чистый горизонт, видны были силуэты гор на севере острова, а до бухты Южной, где лежала туша кита, не меньше трех часов ходу.
«Неудобно как-то, — думал он, — еду пассажиром. Эмансипация по-чукотски… А что делать?»
Ничего не поделаешь — придется оставить мужские амбиции. Тут Нуна хозяйка, а Николай даже не помощник. Николаю сидеть да помалкивать. В прямом смысле. На нарте за спиной каюра шибко не разговоришься. Да и отвлекать его ни к чему. Вон с того обрыва можно запросто сверзнуться на лед — ни собак, ни своих костей не соберешь.
Но Нуна объезжает обрыв, упряжка спускается в долину и по замерзшему ручью выходит к морю. Здесь длинная дорога по берегу моря — ровная галечная коса занесена плотным снегом, ветер утрамбовал его, нарты скользят легко.
Сейчас пора самого темного времени, но и полярные сияния часты. «Небо чистое, звездное — самое время для сияния», — думает Николай. К сияниям он привыкнуть не может. Каждый раз ощущает какое-то восторженное смятение, если не страх — чего бояться-то! — то что-то древнее, от пращуров, языческое.
— Вон, — показала Нуна рукой. — Смотри! — И остановила нарту.
На горизонте всколыхнулось белое облако и пропало. Потом белые полосы прошли по окоему, затем задергались, повисли гигантскими занавесями, стали переливаться, приближаясь к зениту. Иногда полосы розовели, но преобладали белые и светло-зеленые тона.
— Сияние! — прокричала ему Нуна на ухо. — Завтра опять пурга будет!
Николай и сам знал, что после сияния обычно меняется погода.
Все долгое время, пока на небе играли сполохи, Николай и Нуна сидели на нарте притихшие, боясь словом спугнуть эту внушавшую ужас красоту.
Собаки катались по снегу, Галстук забрался на нарту.
Потом все неожиданно пропало. Стало темнее. Но звезды по-прежнему светили ярко, только на горизонте просматривались облака.
— Такого в кино не увидишь! — крикнула Нуна.
Николай достал термос, налил полкрышечки чаю, протянул Нуне вместе с сухарем, потом и себе плеснул немного в кружку.
Упаковав термос и кружку, он выдал себе и Нуне еще по сухарю, по конфете, чтобы не скучать в дороге, и нарта тронулась вдоль по берегу.
«А на рации в полярке непрохождение, — подумалось ему. — Всегда при сиянии непрохождение…»
Но подумалось равнодушно, депеш ниоткуда он не ждал. Просто радист всегда нервничал из-за этого сияния, у него накапливалась работа, ведь сводки надо было передавать по нескольку раз в день. Собаки у поворота к бухте Южной заволновались, на бегу лихорадочно обнюхивали снег.
— Следы… — повернулась к Николаю Нуна. — Песца чуют… а мои капканы вон там, — показала она в противоположную сторону. — На обратном пути проверим, ладно?
— На обратном пути! — крикнул Николай.
Они разговаривали громко из-за шума ветра и скрипа полозьев.
— Нам к скале! — показал Николай.
Остановились метрах в ста у гряды торосов, вылезших на берег. Николай опрокинул нарту, привязал потяг за льдину, Нуна укрепила перевернутую нарту остолом — все это для того, чтобы собаки не утащили ее, если почуют песца и помчатся, как обычно, за ним сломя голову.
Туша гренландского кита издали сливалась с темным скальным обнажением. Но Николай вел Нуну уверенно, и, когда он показал ей полузанесенную снегом гору мяса, она удивилась, стала что-то рассматривать на снегу, а тут и сам Николай разглядел, что весь снег вокруг испещрен песцовыми следами, а кое-где были просто проложены тропинки.
Галстук бегал вокруг, метался. Хоть и был глуп, но зверя чуял.
Тропинки вели к норам, проделанным в туше выброшенного штормом мертвого исполина. Нор было много, природная столовая была открыта для всех.
Нуна насторожила капкан у скалы, другой — у одной из тропинок, третий рядом с китом, четвертый во льдах.
— Полно песцов, — радовалась она.
— На весь год хватит! — заверил Николай.
— Ой! — крикнула Нуна.
— Что? — не понял Николай.
— Там! — показала она на нору. — Песец туда спрятался.
— Возьми собаку к норе! — крикнул он.
Нуна подтащила за ошейник Галстука, тот начал скрести лапами, скулить, лезть в нору.
С другой стороны Николай просунул руку глубоко в отверстие и вытащил зверька за шкирку.
— Вот он! — закричал Николай.
Нуна принесла мешок, в котором были капканы, и Николай положил туда добычу.
— Давай еще попробуем половить! — предложил он. — Покричи вон в ту нору, а я буду здесь сторожить!
Вскоре и второй зверек был пойман таким же способом и оказался в мешке.
— Что надо, чтоб в конце концов поймать руками двух песцов? — спросил Николай и, уловив рифму, рассмеялся.
— Что, что? — не поняла Нуна.
— А надо, от себя замечу, чтоб убегали, но навстречу! — пуще прежнего расхохотался Николай.
— Это песня?
— Какая песня? — удивился Николай. — «А что? — подумалось вдруг. — Вернусь — и сочиню про тебя и про песцов!»
Нуна расставила капканы, дело было закончено. Николай нес крепко завязанный мешок с песцами.
— Надо, чтоб собачки не почуяли их, — сказала Нуна. — Подожди здесь, я принесу нерпичий мешок, большой, плотный.
Она вернулась с мешком, в него упаковали второй — брезентовый. Собаки ничего не почуяли.
Нарта развернулась и помчалась домой. Галстук бежал сзади. Мела сильная поземка.
Собачки домой всегда бегут быстрее. И хотя пурга набирала силу, след нарты они еще держали.
— Ничего не видно! — обернувшись, крикнула Нуна.
— Как в мешке! — сказал Николай. — Только бы до распадка дойти, до ручья — там тише будет!
Пока еще ориентироваться было просто — слева торосы моря, справа берег. Берег обрывистый, собаки не полезут, они пойдут по косе, а если в торосы угодят, в море — сразу остановятся.
Николай до боли в глазах всматривался в очертания берега, но ничего не видел. Несколько раз нарта останавливалась. Николай обшаривал лучом фонаря берег, выходил вперед, светил на дорогу, возвращался — и они продолжали путь.
Все время пурга была низовой, но вот повалил снег, и в сплошной снежной круговерти, когда и снег казался черным, ничего не стало видно.
Николай с фонарем пошел вперед, нарта медленно тянулась за ним.
— Есть след! — закричал он, вернувшись в очередной раз к нарте. — Поворачивай направо, мы у ручья!
Здесь было относительно тихо. Но люди поняли, что дальше ехать нельзя, на открытом пространстве, выйдя из долины, они заблудятся.
— Переждем, — сказала Нуна.
Собаки сразу же легли в снег, свернулись калачиком, их заносило. Николай поставил нарту боком, заслонясь от ветра, и принялся рядом рыть яму. Ему помогала Нуна. Ножами они вырезали плотные кирпичи наста, обложили ими нарту и края снежной ямы, бросили в яму оленьи шкуры, мешок с песцами, рюкзак, и сами устроились поудобней, тесно прижавшись друг к другу, натянув капюшоны кухлянок спрятав руки в рукава меходежды, как в муфту.
— Давай ночевать! — бодро прокричал Николай успокаивая не столько Нуну, сколько себя.
Галстук зарылся в снег рядом. Бивуак постепенно заносило.
По-прежнему валил снег, дуло, на небе не видно звезд, и сколько еще сидеть в снежной берлоге — неизвестно.
Николай откопал рюкзак, достал термос, сахар, сухари и галеты.
— Ужинать! — толкнул он локтем Нуну.
— А? — очнулась она. — Я немножко спала… тебе не холодно?
— Нет, — сказал Николай. — Нога чуток. Вот попьем чаю, и попрыгаю, согреюсь. А так не холодно.
— Мне тоже не холодно… Много времени?
— Ужинать пора, — ответил Николай. — Долго сидим. На дворе уже вечер.
— А я и не заметила…
— Конечно, если спала, — засмеялся Николай и протянул ей полную кружку чаю. Себе он налил крышку от термоса.
— Есть не очень хочется? — спросил он.
— Нет! — весело ответила она. — Чай есть — хорошо. А поедим дома!