— Ты прав… Я увлекся.
— А почему один толстый, другой тонкий? — спросил Ахмед.
— Почему?
— Потому, что у одного кошелек толстый, а у другого тонкий.
— И все?
Ахмед пожал плечами.
— Лучше давай про женщин, — сказал Стас. — А то, мне сдается, или ты не так переводишь, или он не то молотит.
— Он своеобразно мыслит, Маруся. Не забывай, мы в Африке.
Утром друзья сели за столик к Натали и Ирине Павловне. Дул легкий бриз, и было холодно.
— Мы девушку видели, в красном, — доложил Стас Ирине Павловне.
— Знаю, в ночном клубе. Ну и как?
Стас вздохнул.
— Нет слов. А на Левочкине вон и лица нет. Такова арабская жизнь…
— Вы должны демонстрировать образец нравственности, — глаза Ирины Павловны лукаво лучились.
— Это пусть Стас демонстрирует, — снял с себя ответственность Левочкин.
— А если она красивая? — спросил Стас, и его круглое бородатое лицо, как всегда, выражало святость.
— Мое дело предупредить, — засмеялась Ирина Павловна.
— Другие, как мне известно, тоже ведут себя не лучшим образом, — бурчал Левочкин.
— Ну уж? — возразила Натали.
— Конечно… Глазки строим, завлекаем… обещаем, обещаем. Беса ме мучо. Подарки принимаем… Так советские люди не поступают… Где ж ответная благосклонность? Где беса ме мучо? А?
Натали покраснела:
— Совсем вы тут в жаре чокнулись, мальчики!
И, не допив кофе, она встала из-за стола.
— Ну зачем вы ее так? — укоризненно прошептала Ирина Павловна.
— Левочкин просто не в духе…
На Стаса накатила черная меланхолия, дом вспомнился, дети, далекая северная бухта, темно там сейчас, электрический свет круглые сутки, шапки тяжелых туманов надеты на сопки, только не видно их, туманов, ничего отсюда не видно, одно знают друзья — темно там сейчас, дует ветер, идут дожди, льды забили бухту, светятся огоньки домов, огоньки карабкаются по сопкам, тепло там дома, уютно.
— Скоро уедем, — успокаивает его Левочкин. Идут они по бульвару Мескини.
«Сейчас дойдем до площади Объединенных Наций, затем свернем — и назад, к себе, в отель «Вашингтон», а то совсем раскис Стас», — думает Левочкин.
Красивые пальмы на площади, и все тут прекрасно. Хороша Касабланка и днем и особенно вечером. Ах, Касабланка, Касабланка! Чего ж глаза на нее не глядят и хочется в чукотскую ночь?
— Домой хочу, — бурчит Стас. Он идет тяжело, устремив взгляд под ноги.
На площади Объединенных Наций катаются дети на роликовых коньках.
— Каково им, бедным, без снега-то, а? — сочувствует Левочкин.
— Давай присядем…
— Тут нет скамеек, видишь? У них не принято…
— Ну вот тут давай… на оградке… она овальная.
— Лучше здесь, — повел Левочкин Стаса.
— Давай под пальмой… ни разу в жизни не сидел под пальмой!
— Хорошо, что еще ни разу не сидел, — к Левочкину возвратилось хорошее настроение.
— Я серьезно, — обиделся Стас. — Скоро сорок, через месяц, а я под пальмой не сидел. И ни разу не катался на роликовых коньках! Ты только представь — жизнь прошла, а я ни разу не катался на роликовых коньках! Что я видел? Только Чукотку! Что я знаю? Жизнь прошла мимо… На роликовых… ни разу!
— Не хнычь… дались тебе эти коньки!.. Ты все-таки видный человек в районе…
— Да у нас… во всем районе… никто ни разу на роликовых коньках!
Они сидели под пальмой, и никто на них не обращал внимания. Стас тяжело вздохнул.
— Да куплю я тебе коньки, куплю! — не выдержал Левочкин.
— Снегурки?
— Канады!
— На черта мне твои канады! Что я с ними в Африке буду делать?
— Да не в Африке, на Чукотке!
— На Чукотке?! Я сам тебе на Чукотке куплю! Хоть сто! И подарю! Сколько хочешь! На Чукотке… — передразнил он Левочкина — …канады… тоже мне, Харламов нашелся… Бобби Орр!
Прошел полицейский, посмотрел на них, отвернулся.
— Ося, если нас возьмут, скажи, что мы не здешние, — слезно попросил Стас.
— Непременно. Скажу, что мы с Атласских гор. Потеряли четырех толстушек из ресторана «Дамаск».
— Не-е-т! Это было в Танжере… — встрепенулся Стас.
— Все равно в Африке… тут поймут…
— Скоро ужин… ночная жизнь… живут же люди!.. — Стас вздохнул.
— А тут хоть помри — жизнь проходит, мимо, — подогревал его Левочкин, — а что мы кроме снега видели? Ничего! А уж и сорок стучится в двери!
— Ты это брось! — рявкнул Стас.
— Как это? — оторопел Левочкин.
— Так это! — передразнил его Стас. — А они что видели?! — взорвался он. — Вон, посмотри! — он махнул рукой в сторону уличной толпы. — Что они видели? Ставлю один к тысяче — никто из них, ни один, ни разу не был на Северном полюсе! А моржа живого они видели? Вот ты успел на верблюде покататься и льва ихнего живого погладить! Кто из них белую медведицу в ее берлоге гладил? Кто?! Кто из них бифштекс из китятины ел? Кто белухе помогал разродиться на берегу Ледовитого? Кто из них сайку черпал на берегу? Да вяленой кеты они ни разу не пробовали! Черного хлеба у них даже нет! Где мы живем — и то не знают, не ведают!
— Знают, — сказал Левочкин, — в России…
— А где это? Где?
— Им и этого хватит. Излишняя информация вредна.
— А почему, Ося, ты знаешь и их коран, и про Хасана Второго, и про свару с Мавританией… а почему им все равно? Вчера, помнишь, Ахмеду металлический рубль подарили с изображением Ленина. Сувенир, так сказать… Знаешь, он потом мне сказал, что это тот вождь, который принимал участие в Ялтинской конференции! Каково?! Человек с высшим образованием! Четыре языка! Учился в Париже! Чего же от остальных требовать, Ося? Чего? Куда идти?
— Чего ты на меня напал? Сам же плакал, — оборонялся Левочкин.
— Когда? — взревел Стас.
— Пять минут назад… говорил, жизнь прошла… ничего не видел… фигурным катанием решил заниматься… С Крэнстоном, говорил, рассчитаешься… вот похудеешь килограммов на двадцать — и привет! Плакали мировые рекорды по катанию. Твой район всех побеждает. Бобби Орра приглашаешь в гости за счет райисполкома…
— Ты что, озверел?!
— А ты, видел, чтоб я когда-нибудь шутил? — проникновенно спросил Левочкин, обнимая Стаса.
В последний день посетили знаменитый океанариум. В открытых бассейнах резвились морские черепахи, в бетонной яме, едва прикрытые водой, уныло лежали две нерпы. А в самом здании любопытные могли вдоволь насмотреться на диковинных рыб, крабов и прочую океанскую живность в здоровенных аквариумах.
После осмотра хотели сходить на пляж, но пляжи оказались платными, частная собственность. Ахмед переживал и наконец, поговорив о чем-то с шофером, махнул рукой, дав команду садиться. И высадились где-то за маяком, на пустынном месте. Дикий пляж. Пацаны — белые, черные, мулаты — гоняли мяч. Кому же не достался мяч, осваивали серфинг, было несколько самодельных досок. Серфинг сразу же привлек внимание наших друзей, они мигом разделись и, одолжив у мальчишек доски, ринулись в высокие волны Атлантики.
Накупавшись до одури, обсыхали на свежем сильном ветру, заходящее солнце грело еле-еле, и совсем не чувствовалось, что это Африка.
Поздним вечером после ужина, лениво расположившись в мягких креслах холла, они слушали мелодии из портативного комбайна Ахмеда, Левочкин покуривал «Кент», забытый на столике Натали, Стас попивал кока-колу, и настроение у всех было благодушное, еще бы — завтра домой.
— Слушай, Ося! — Стаса потянуло на откровенность. — Сколько тут красавиц, а? А я к Маше хочу, домой…
— К какой, к черту, Маше? Ты, часом, не перегрелся? До Маши тринадцать тысяч километров, если по прямой… А в обход? А на современном транспорте с остановками и пересадками? А тут марокканки, негритянки, мавританки, берберки, испанки, алжирки, ливийки, еврейки, туниски, мулатки разные. Вот Ахмед появится — я ему растолкую твою проблему!
— Отстань!
— Стас, ты простудился! Раз, шуток не понимаешь — поверь мне, ты простудился. У тебя, случаем, не ангина?