Лейтенант мгновение постоял у дверей, вдруг вытянулся в струнку и неожиданно четко доложил:
— Товарищ капитан, согласно повестке прибыл продавец магазина номер семнадцать Сайрам Байрамов. Разрешите ввести?
Иван Никанорович не удивился этой неожиданной выходке Губарева. «Это он не передо мной тянется, — подумал он, — а перед практиканткой», — и кивнул головой.
У Сайрама, конечно, ничего особенного не было, кроме одного маленького наблюдения, И им он поделился.
Оказывается, у Дегтевой была странная дружба с неизвестным Байрамову мужчиной неопределенных лет, неопрятным на вид и довольно неказистым внешне.
Услышав последние слова, Иван Никанорович огорченно вздохнул и понял, что и здесь ничего не открывается.
Он смотрел в окно, рассеянно слушал Байрамова и думал о том, что дело об убийстве Риты Дегтевой гранатой образца РДГ-33 с места по-прежнему не тронулось. Потом он посмотрел на Байрамова и понял, что тот уже несколько минут молчит и ждет.
— Спасибо, Байрамов, идите, дайте я распишусь в повестке…
И, уже протягивая поскучневшему посетителю подписанную повестку, вдруг спросил:
— А откуда вы знаете, что у них были дружеские отношения? Может, просто назойливый посетитель?
И пришлось признаться Байрамову, что был он сам давно неравнодушен к Дегтевой, временами, видя, что поток покупателей иссякает, заглядывал в магазинчик и видывал там этого субъекта. При появлении Сайрама они замолкали и, напряженно посматривая по сторонам, явно дожидаюсь его, Сайрама, ухода. Частенько после прихода этого мужичка Дегтева изнутри закрывала магазин. А что могут делать мужчина и женщина наедине, в закрытом помещении?
— Ну это вы уже загнули, милый, — сказал Иван Никанорович и вспомнил фотографии Дегтевой, ладной, броской женщины, влюбленной в своего мужа, по крайней мере, так следовало из слов Валеры Морозова.
Два или три часа допытывался Иван Никанорович у Байрамова о внешности знакомого Дегтевой, попутно выяснив, что видел его Байрамов и в другом месте, в мясном отделе соседнего магазина, в сером халате грузчика.
И снова ждало разочарование Ивана Никапоровича.
Выяснилось, что был, действительно, такой человек, возил мясо по магазинам, а, следовательно, становился ясным и характер его взаимоотношении с Дегтевой. Известно было капитану, что Дегтева незаконно торговала мясом, а в ее магазин мясо никогда не завозилось.
Тем временем Люда Шемонасва, тайком от капитана, разрабатывала свою версию, внезапно почувствовав вкус к делу. «Лысяк» захватил ее воображение и уверенность в том, что он вполне может быть убийцей, лишний раз подкреплялась все новыми порочащими его сведениями, которые в изобилии стали поставлять следователи ОБХСС. Оказывается, в Алма-Ате он спекулировал квартирами, жил далеко не по средствам и нигде не работал.
Люда долго и упорно составляла рапорт, сводя концы с концами, а потом явилась с ним к Ивану Никаноровичу.
Было одно слабое место в ее рассуждениях — мотивы преступления. Но это ее не останавливало. «А может, мы имеем дело с маньяком, или что-то старое было между ними? А?».
Иван Никаноровпч встретил ее приветливо, мгновенно выслал из кабинета лейтенанта Губарева. Развернул листы 1-го рапорта, посмотрел на них, его брови круто поползли вверх.
— Вы знаете, Люда, он же мошенник. А мошенники убийцами обычно не становятся. Жилка не та…
И Люда ушла, не зная, обижаться ей или нет, или прикрикнуть на Губарева, который все время увивался вокруг.
Составляя рапорт, Люда собрала воедино много сведении о «лысяке». Но случилось так, что один из фактов, выуженный Людой из туманного прошлого подозреваемого, натолкнул капитана на простую, вполне объяснимую мысль.
Лет пять-шесть назад Симон пытался похитить фотоаппаратуру японского производства, и одно соображение, связанное с его любовью к фотоделу, выраженное столь оригинальным способом, и заставило капитана высоко поднять брови.
… Его фамилия была Бегимбетов. А звали его просто и неожиданно. Колей. Вначале Иван Никанорович думал, что это, как обычно бывает, окружающие переделали Бегимбетову имя для легкости. Но Колей, именно Колей, а не Николаем числился он и в паспорте, и поэтому юридически приходилось его именовать так а не иначе — Коля Бегимбетов. Был Коля сутуловат и невзрачен. Разглядывая его фотографии, снятые в разных ракурсах, Иван Никанорович, уже стал разуверяться в собственных построениях, упрекая себя в излишней фантазии.
Но зачем тогда Коля Бегимбеттов убил Дегтеву? Да и убил ли он, этот понурый экспедитор цеха безалкогольных напитков?
Иван Никанорович был уверен, спираясь на крепчайший фундамент своей практики, что убийство может быть совершенно только человеком, который готов к нему, который где-то подспудно давно выкашивал в себе способность к этому, пусть даже и не подозревая и существовании такой способности.
Следовательно, чтобы убить, потенциальный преступник должен иметь в душе хорошо отлежавшийся искус к убийству, неведомый резерв, который залпом может перечеркнуть и природное чувство самосохранения, и обыкновенный страх перед небытием, и те многочисленные преграды, существующие в психике каждого человека. И Иван Никанорович, не веруя в физиогосмистику, все-таки полагал, что какая-то часть внутреннего состояния каждого человека должна каким-то образом отражаться на лицах людей, их внешности и повадках.
А Бегимбетов человек с самым заурядным лицом.
Колю Бегимбетова решили все же не приглашать в управление, а всей опергруппе съездить на место его жительства и там посмотреть, что и как. Бегимбетов был пока последним звеном и последней точкой, в которую зашел изрядно затянувшийся поиск. Никаких улик в заначке у следователей, понятно, не было. Кроме одной — на Бегимбетове обрывалась последняя, более или менее достоверная версия.
Коля жил почти на самой окраине Целинограда, далеко за белым корпусом «Казсельмаша», около товарного железнодорожного тупика. Вскоре сюда прибыла вся опергруппа. Молоденький сержант, переодетый в смазчика вагонов, выскочил из тамбура и доложил Ивану Никаноровичу, что Бегимбетов дома, никуда не уходил и, видимо, по случаю воскресного дня решил вздремнуть до вечера. Иван Никанорович первым вошел во двор.
Люду в сени на всякий случай не пустили, а поручили поиграть со щенком, чтобы со стороны группа вошедших в дом не вызвала повышенного интереса у возможных наблюдателей. А коль одна из пришедших залюбовалась вихрастой собачонкой, значит, пришли праздные знакомые.
Вскоре дверь распахнулась и вышел лейтенант Митько, вслед за ним простенько одетый Бегимбетов, чей облик нисколько не расходился с изученными Людой фотографиями. Бегимбетов вышел во двор и спокойно оглянулся по сторонам. Опергруппа, не торопясь, расположилась около него. Не было только Губарева. Обыск делает, догадалась Люда.
Ордер на арест Бегимбетова лежал у Ивана Никаноровича в кармане, но он не торопился объявлять постановление об аресте Бегимбетову, еще и еще раз пытаясь уверить себя в том, что арест Бегимбетова — не случайность и не ошибка оперативников. Через десять-пятнадцать часов он узнает, что творилось в этот момент в душе у Бегимбетова.
Сейчас же Бегимбетов был для него загадкой, смелым экспериментом, за который, в случае неудачи, пришлось бы держать ответ перед законом.
Они стояли друг перед другом. Бегимбетов интуицией загнанной души понял, что вот этот пожилой капитан, повидимому и есть старший в группе этих людей, которые явно были работниками милиции. Он смотрел на Ивана Никапоровича, а тот на него. Оба молчали. И это молчание на мгновение повисло в воздухе и даже белобокий щенок, словно поняв, что сейчас Люде не до него, поскуливая уполз в сарай. И в этот тягостный момент, внимание следователя привлекла странная манера Бегимбетова — держать руки в карманах низко опущенных брюк, так что запястья были над карманами и только пальцы прятались за серой клетчатой тканью.
— Что у вас в карманах, Бегимбетов? — спросил вдруг Иван Никифорович, Выньте-ка руки…