Чем больше она об этом думала, тем больше проникалась уверенностью, что здесь что-то не так. Доктора Альварадо, насколько ей известно, никогда не прельщала государственная служба. Конечно, может быть, теперь, после переворота, он смотрит на это иначе — правительственный аппарат действительно нуждается в оздоровлении, всё это так, но… Что ни говори, а само назначение выглядит более чем странно. Послать именно в Сьюдад-Трухильо такого закоренелого либерала старой школы…
Беатрис припоминала все, что ей приходилось слышать о Доминиканской Республике, — от Пико, от его приятелей. Кое-что она и сама читала — Уильяма Крима, например, «Демократия и тирания в Карибском бассейне». Судя по всему, это какой-то дикий средневековый феод, апанаж семейства Трухильо. Кому и зачем могло прийти в голову назначить доктора Альварадо именно туда?
После завтрака она ушла к себе, сославшись на головную боль. Путешествие на «Галопэне» оказалось приятным, обстановка была почти домашней — ничего похожего на строгий этикет, которому была подчинена ее жизнь на итальянском лайнере год назад. Пассажиров здесь не было и дюжины — пара туристов-молодоженов из Федеративной Республики, молчаливый бельгиец в толстых роговых очках — инженер фирмы «Франки», с мрачноватым и не совсем понятным юмором представившийся Беатрис как «специалист по свайным постройкам эпохи атомного палеолита», и семеро молодых голландцев, студентов школы колониальной администрации. Вместе с нею — одиннадцать человек. Отношения между всеми были вполне приятельскими, но, кроме жизнерадостной фрау Хельги, она была на судне единственной представительницей прекрасного пола и побыть в одиночестве ей удавалось не так часто. Стоило Беатрис перенести свой шезлонг под навес на корме, откуда хорошо было следить за убегающей вдаль широкой пенной дорогой кильватера, как рядом немедленно появлялся кто-нибудь из студентов или свободных от вахты офицеров «Галопэна».
Надежным одиночество было только здесь, в каюте. Беатрис лежала на диванчике, заложив руки под затылок, и пальцем ноги выписывала вопросительные знаки на переборке. Слегка качало, ветер похлопывал сдвинутой у открытого окна занавеской, на полу у стены медленно и равномерно, как маятник, ползал по линолеуму вытянутый и закругленный по углам ромб солнечного света. В каюте хорошо пахло свежестью океана, эмалевой краской и еще немного хвойной эссенцией, пролившейся ночью из упавшего с туалетной полочки флакона.
Беатрис протянула руку и включила радио, но потом снова выключила, не дождавшись, пока нагреются лампы… Все равно ничего нового пока не услышишь. Почему нет радиограммы от папы? Она почувствовала вдруг почти уверенность в том, что он не рад своему неожиданному возвышению. Но что в таком случае могло заставить его согласиться — непонятно. Может быть, просто не принято отказываться, когда тебя назначают посланником…
За окном — наверху, на шлюпочной палубе, где обычно загорали и музицировали на банджо и губных гармониках молодые колонизаторы, — послышалось шумное ликование, ритмичный топот босых ног, выкрики. «Тьерра, тьерра!» — заорал кто-то, и Беатрис улыбнулась: таким смешным показалось ей чужое мягкое произношение испанского слова, лишь секундой спустя она восприняла его значение. Встав, она босиком подошла к окну и высунулась наружу, обжигая руки о накаленную солнцем медь. Горизонт был ослепителен и пуст, как вчера, как и в течение всей последней недели после Дакара; как и все последние дни, с ровным и монотонным рокотом шли к борту широкие пологие волны, блещущие мириадами искр и тяжелые, словно жидкое сине-зеленое стекло. Впереди, насколько она могла увидеть, ничего не было, но на палубе продолжали плясать и выкрикивать: «Земля, земля!»
«Верно, — сообразила она вдруг, — берег должен открываться с другой стороны, мы ведь приближаемся к земле слева…» Она убрала голову — каюта сразу показалась ей полутемной — и позвонила на мостик.
— Мсье Жюно? — спросила она, узнав голос штурманского помощника. — Пожалуйста, извините, я хотела спросить — что там видно? Это уже Бразилия?
— Нет, мадемуазель, до бразильского берега больше двухсот миль, — отозвался тот. — Это Фернандо-де-Норонья, но пока ничего интересного еще не видно. Приходите сюда минут через сорок, я вам дам бинокль…
Беатрис поблагодарила, снова легла и нарисовала на переборке еще один вопросительный знак, побольше.
Она смотрела на белый эмалевый потолок, по которому дрожащей рябью струилось отраженное от воды солнце, слушала ровный, всепроникающий гул судовых машин и с некоторым даже сожалением думала о том, что еще какая-нибудь неделя — и кончится эта приятная жизнь, пусть не особенно интересная, но по крайней мере совершенно свободная от необходимости загадывать вперед до какого-то определенного срока. Конечно, будет приятно вернуться на родину, увидеть отца… Но и плыть вот так — в приличной обстановке, среди приятных людей, в сопровождении хорошей погоды, — она не отказалась бы совершить в таких условиях кругосветное путешествие. Самое приятное это то, что ни о чем не нужно заботиться — ни на завтра, ни на послезавтра… Да, дней через восемь мы дома. Хорошо? Конечно, хорошо. Что ни говори, а так жить, как она прожила последние полгода в Брюсселе, тоже нельзя…
Беатрис посмотрела на часы, встала и сунула ноги в сандалии. В закругленном прямоугольнике окна пылал и плавился утренний океан. Еще какая-нибудь неделя — и ничего этого не будет, будут лишь улицы, асфальт, бензиновый чад. В декабре начнется жара. Уехать в Мар-дель-Плата, что ли? Беатрис вздохнула и вышла из каюты, надев солнцезащитные очки.
Остров медленно проплывал мимо корабля, отвесно поднимая из волн свой зеленый и скалистый массив. Задернутый голубоватой солнечной дымкой, он был огромен и в то же время невесом, как может быть огромным и невесомым только остров посреди океана, подобно миражу возникший вдруг в ослепительном и пустом кольце горизонта.
Пассажиры и часть команды толпились на галерее правого борта, ловя долгожданное зрелище в бинокли и фотоаппараты; фрау Хельга, возбужденно тараторя, накручивала завод кинокамеры. Беатрис остановилась в сторонке. Сердце ее дрогнуло: ей вдруг захотелось, чтобы все поздравляли ее и говорили, что еще никогда никто из них не видел ничего красивее, чем Фернандо-де-Норонья — эти выдвинутые в океан ворота Южной Америки…
Да, здесь начало Америки, ее земли. Кто знает — не мимо этих ли скал прошли четыреста лет назад галеоны первого Альварадо? Смотрите, как красивы эти утесы, как жарко пылает солнце, как свеж пассат и как сини волны, омывающие мою Америку! Она начинается отсюда; еще несколько дней люди на корабле не увидят вокруг ничего, кроме воды, но Америка будет рядом, она все время будет их сопровождать, скрытая за горизонтом по правому борту; она будет долетать к ним на крыльях радиоволн, врываясь в приемники перекличкой каботажных судов и диспетчерскими командами аэродромов, звоном гитар и синкопированным шуршанием марак, рекламными песенками и бесконечными цифрами биржевых бюллетеней: арробы и квинталы, крузейрос и песос, кофе и каучук, какао и сахарный тростник…
Они могли бы увидеть ее берега, пролегай их курс на сотню миль западнее; могли бы увидеть кокосовые пальмы и треугольные паруса рыбачьих жангад, летящих через белые полосы прибоя, могли бы увидеть дюны и мангровые заросли. Но кто сможет окинуть взглядом всю Америку, которая здесь только начинается, на тысячи и тысячи километров простирая к югу и западу свои необозримые земли, недостижимые даже для кондоров вершины своих вулканов, бассейны своих неисчерпаемых рек… Да они и не поняли бы ее, этой магии пространства; они, европейцы, выросшие в странах, где от границы до границы можно доехать на трамвае…
Ветер, дувший теперь со стороны острова, ласково трепал и закручивал волосы Беатрис. Придерживая их рукой, она закрыла глаза, всей грудью вдыхая соленую, пахнущую йодом свежесть; наверное, ей это только показалось — до острова было все же довольно далеко, — но на секунду ее ноздрей коснулся аромат цветущей земли, вызвав в спине восторженный озноб. Нет, это ей, конечно, показалось, но она тут же вспомнила запах глициний в своем саду, вспомнила, как пахнет цветами улица Окампо ранним летним утром, когда еще прохладно в тени и не успел просохнуть вымытый на рассвете асфальт, — и ей вдруг нестерпимо, до слез захотелось очутиться в Буэнос-Айресе. Какое счастье, что две трети пути уже за кормой! И как хорошо, что именно в такое утро, солнечная и радужно обрызганная прибоем, предстала перед ними Америка — пусть хотя бы маленькой своей частью, оторванной от материка и заброшенной на двести миль в океан. Ей вспомнилась Европа: в Антверпене лил дождь, погода в Ла-Манше была серой и холодной, дул резкий ветер, и невероятно уныло выглядела панорама английского побережья — холмы в тумане, грязные меловые обрывы, над которыми мрачно, с какой-то нечеловеческой, марсианской размеренностью настороженно вращались решетчатые параболы радарных антенн…