Я слышу из коридора голос сестры. Она говорит громко, быстро: «Н-не надо. Ну п-пожалуйста, не надо. Вот, з-заберите всё. Деньги. Не надо. Пожалуйста».
Оглушительный мужской хохот. Один из парней там сказал что-то весёлое, даже сорокалетний предводитель, тут в спальне, улыбнулся, блеснув золотыми зубами. Он снова указывает на меня, на кровать, а потом показывает небольшую пантомиму: что именно он собирается со мной делать. Вот из коридора раздался вопль сестры, вдруг перешедший в ритмичные придушенные стоны…
Всё продолжалось меньше часа. Последний насильник стоял надо мной с сигаретой в зубах. Струйка мочи пробежала по моей разорванной футболке, растеклась отвратительным теплом по груди, перескочила на лицо. Парень стряхнул последнюю каплю и поддёрнул на место спортивные штаны. Почему они так любят марку «Адидас»? Носок кроссовки коснулся моей щеки.
«Good girl»[83], — произнёс он по-английски, неожиданно почти без акцента.
Из коридора позвали. Бандит развернулся и двинулся к двери. Ещё минута, и всё затихло, только скулит за окном чей-то щенок.
Я встаю на четвереньки. Между ног саднит. На сером ворсе ковра — красно-бурое пятно. Провожу по бедру. На ладони — свежая кровь и ещё что-то липкое. Предпоследний прыснул мне в глаза. А последний — держал мой затылок, а я задыхалась и кашляла, разбрызгивая слюни и сперму через нос. Он смотрел и улыбался, икая алкогольным перегаром.
Я пытаюсь встать на ноги, но колени не слушаются. Освободившись от остатков футболки, подползаю к шкафу. Дёргаю какую-то одежду с плечиков, обтираю лицо. Так же на коленях, ползу по коридору. Чей это щенок скулит? Ванная, там горит свет. Добраться до раковины нет сил, но до крана ванны можно дотянуться и с колен. Головка душа окатывает меня ледяной водой, но вода потихоньку теплеет. Я сижу в ванне, ловлю струйки и полощу, полощу, полощу рот. Как отмыться от этой гадости? Внезапно, меня рвёт желчью.
То ли вода помогла, то ли рвота — я поднимаюсь на ноги. Из зеркала глядит незнакомая девчонка, с всклокоченными волосами и кровоподтёком во всю щёку. Вдруг понимаю: у меня разорваны мочки ушей — кто-то вырвал серёжки. Ужаснувшись своей наготы, прикрываю ладонями грудь и промежность. Мокрая от душа, бреду в спальню. Если пошире расставлять ноги, почти не больно. Щенок скулит всё громче. Выбрасываю одежду из шкафа. Джинсы? Нет, не смогу надеть. Длинная юбка — подойдёт. Течёт ли ещё кровь? Вроде нет. Фиолетовая футболка, моя любимая. Откуда взялся этот щенок? Звук вовсе не от окна, а из коридора.
Заковыляла из комнаты. В спальне родителей содержимое шкафа вывалено. Дверца от сейфа, испачканная чёрными разводами, — на полу. Рядом — пустая бутылка из-под французского коньяка, самого дорогого, папа смаковал только по праздникам.
Щенок скулит внизу, на первом этаже. Спускаться по лестнице невозможно, каждый шаг отдаётся жуткой болью в промежности. Сажусь на пол и так сползаю по ступенькам. Тело мамы лежит в прихожей. Остекленевшие глаза, руки ещё сжимают швабру. Засохшая струйка крови из уха. Тоже вырваны серёжки. Где-то внутри шевельнулось: мамы больше нет. Затем вдруг: как хорошо, что она умерла сразу. Никаких эмоций. Ни жалости, ни огорчения.
Откуда у нас щенок в доме? Вдруг, понимаю: это не щенок, а Соф! Ковыляю в залу, боль между ног — как бритвой. Софи на полу, голая. Глаза широко открытые, безумные. Ноги раскинуты в стороны. Господи! Между ног… торчит горлышко бутылки!
— Соф! — я опускаюсь на колени, дотронувшись до её лица.
Она отползает назад, — Не-е-ет… Не-е-ет…
Сошла с ума от боли, догадываюсь я, — Соф, потерпи, ладно? Надо позвонить.
Я ищу глазами мамин «айфон». Обычно она оставляла на кофейном столике в зале, но теперь мобильника нет. Возможно, забрали бандиты. Телефон на тумбочке возле дивана. На коленях, подползаю к аппарату. Гудок в трубке меня почему-то обнадёжил. Девять-один-один. Электрическое шипение в трубке.
Дура! Почему девять-один-один? Я же не в Америке! Вот под пластиковой панелькой телефона листочек. Сверху отпечатано на принтере, ниже — аккуратный мамин почерк. «Отдел Безопасности НХЭЛ — 44–0000. Единый спасения — 112. Пожарные — 01. Полиция — 02. Скорая Медицинская Помощь — 03».
Дрожащими пальцами набираю 44–0000. Длинный гудок, второй, третий. Где-то на двадцатом — вешаю трубку. Если «горячая линия» Безопасности не отвечает, можно попробовать 112. В трубке женский голос по-русски.
— Помогите, на нас напали! — выпаливаю я.
Пауза, затем голос в трубке говорит с акцентом: «No English. No English. Speak Russian, please».[84]
В отчаянии, грохнула трубкой о телефон. Мой взгляд останавливается на заметках, сделанных на листочке рукой мамы: «Фитнесс. Кафе. Домработница (Леся)». Длинный номер с девяткой, вроде бы мобильный.
Трубку подняли на пятом гудке.
— Аллё? — недовольный мужской голос.
— Кто это? — дурацкий вопрос. С той стороны должны спрашивать, кто я, и почему в пять утра. Но тот, на другом конце линии, наверняка взглянул на входящий номер.
— You are Missis Smiles, yes?[85]
— Да. То есть нет. То есть да. Я — Натали Смайлс. Помогите!
На том конце линии заговорили по-русски, на пределе слышимости. Через пятнадцать мучительно-долгих секунд, телефон говорит голосом Леси: — Наташа! Почему ты ещё в городе?
— Маму… Маму — убили! — Слово выскочило само по себе, и тут только до меня доходит, мамы больше нет. Совсем нет!
— Убили? Кто? Почему?
Но я уже не могу говорить, меня душат слёзы.
— Подожди. Мы приедем. Скоро. Десять минут. Подожди… — и телефон запикал короткими гудками.
Я так и не поняла, сколько времени прошло с момента звонка: то ли десять минут, то ли тридцать. Мозг просто отключился. Вдруг заскрипела входная дверь. Вскрикнула Леся. Мужской голос, что был в телефоне, сказал что-то по-русски, резко, отрывисто, как выкрикивают военные команды. Раздались быстрые шаги.
— Наташа? Наташа? — в дверях залы стоял мужчина, выше среднего роста, плечистый, лет двадцати пяти, в зимней сине-оранжевой куртке с логотипом НХЭЛ. Он посмотрел на меня, — Ты — Наташа, да?
— Да. А вы кто?
Широко открытыми глазами, мужчина глядел на бутылку в промежности Софи.
— Бля! — наконец сказал он. Корейцы всегда представляются по фамилии. Хотя — этот не похож на корейца.
— Не-е-ет. Не-е-ет, — простонала Софи, попыталась отползти от мужчины, но сдвинулась всего на пару дюймов.
— Наташа? — мужчина повернулся ко мне, — Можешь сама идти, да? Надо уходить. Быстрей.
Он снял куртку. Видно, собирался в спешке. Под курткой оказалась футболка, наполовину заправленная в домашние шорты. Голые волосатые ноги торчали из рабочих сапог. Накинув куртку на Софи, кореец поднял сестру на руки без видимого напряжения.
— За мной, — скомандовал он. Рабочий сапог со стальной вставкой ударил в дверь залы.
Я кое-как поднялась с пола и заковыляла вслед. Надо надеть ботинки, но перед полочкой с обувью лежала мама… Тело мамы. Я выскочила в разбитую дверь. Плотный наст впился иглами в босые подошвы, но боль помогла. В голове что-то щёлкнуло, и ступор прошёл.
Мужчина с Софи на руках уже стоял позади пятнистого военного внедорожника. Леся, в меховой шубке, но в домашних тапочках, стояла, упёршись локтями в капот, и держала под прицелом охотничьего арбалета мужчину в зелёном армейском бушлате. На дороге — ещё один внедорожник, вишнёвого цвета, и с оторванным передним крылом. Леся повела оружием из стороны в сторону и крикнула по-русски, на «Х»[86]. Не опуская поднятых рук, мужчина в бушлате забормотал что-то мирное, бочком, бочком забрался на сиденье, и вишнёвая машина отъехала.
Дрожа то ли от холода, то ли от страха, Леся опустила оружие и подбежала открыть дверцу багажного отсека. Через полторы минуты я оказалась на заднем сиденье, мужчина с корейской фамилией и Леся — запрыгнули на передние. Пятнистый «Исудзу» взревел мотором, понёсся по обледенелой улице посёлка.