Но сам не двигается с места. Дедушка долго и оживленно объясняет ему, показывая то на меня с матерью, то на себя и дядю Вангела, дескать, он и дядя Вангнл с лошадьми вернутся, а мы продолжим путь дальше. Я смотрю на желтые лица обоих чиновников и не нахожу в них ничего страшного. Меня удивляют только их ленивые жесты и медленная речь.
Потом дедушка подходит к нам и шепчет матери:
— Надо что-нибудь подкинуть этим басурманам.
Мать, сразу оживившись:
— Дай им, дай!
В двух маленьких домиках за рекой как будто замечается некоторое движение. Напевный, слегка колеблющийся звук трубы затрепетал в воздухе, задержался на миг, как птица, и легко понесся по течению реки.
Мы вздрогнули от неожиданно раздавшегося возгласа:
— Где же Богдан! Неужели его нет?
Это дядя Вангел привел двух остальных лошадей. Почтительным поклоном, с подкупающей мягкой улыбкой он здоровается с турецкими чиновниками.
Мать смотрит на него спокойно, хотя готова расплакаться.
Вместо матери, от прилива какой-то необычайной нежности к ней, расплакался я. Она притянула меня за руку, утешает:
— Успокойся, сынок, молчи… О чем плакать?
— Странно, — бормочет дядя Вангел. — Ведь на сегодня условились, на малую пречистую.
Мать смотрит на него испуганно, беспомощно. Пальцы у ней горят. Она не отвечает, ведь он и сам видит, что к нам никто не идет.
Тягостная минута. У меня текут слезы, и я почти кричу:
— Мама! А папа придет?
Мать вдруг затрепетала и стиснула мне руку.
— Придет, сынок, придет! — говорит она чуть слышно, каким-то странным голосом — не то в нем радость, не то печаль. Это похоже на облегченный вздох человека, который неожиданно глотнул свежего, холодного воздуха.
Она увидела — за рекой на дороге, ведущей от белых домиков вниз, появились две фигуры — двое мужчин. Они подошли к мосту. Один из них штатский, другой офицер. Болгарский солдат, подняв ружье, отдает им честь. Турок на нашей стороне делает то же самое. Офицер молод, невысок, худощав. Штатский — рослый мужчина, почти гигант. Он в широкополой соломенной шляпе. Движения рук размашисты. Слышен и голос его — мощный, ясный, отчетливый.
Мне знаком этот голос, я хорошо его помню. И смех, и широкие шаги — все.
— Вот и наш папа! — весело восклицает мать, когда те двое перешли через мост и направились к нам.
Я едва мог охватить гиганта взглядом, глаза у меня расширились от радости, а сердце бешено и неровно заколотилось. Я вырвался от матери и побежал ему навстречу. Продолжая разговаривать с офицером, он взял меня на руки.
На крыльцо казармы вышел турецкий офицер и, приветственно помахав рукой, медленно спустился вниз. Здесь он здоровается с болгарским пограничником и жмет руку отцу, который приветствует его по-турецки:
— Да подаст вам аллах здоровья и жизни на многие дни!
Только после этого отец прижимает меня к своему лицу, целует и направляется к матери. Мать, поправив платок на голове и одернув свое шелковое платье с красивым собственноручно вышитым пестрым фартуком, тоже делает несколько шагов навстречу. По ее легкому покашливанию я понимаю, что она взволнована. Отец тихо смеется.
— Вот и мать! — говорит он, скорее всего, чтобы что-нибудь сказать, и ставит меня на землю.
Его широкая ладонь протянута для торопливого рукопожатия. Затем мать поднимается на цыпочки, и они целуются сначала в щеки, потом в губы. Мать украдкой вытирает слезы концом фартука. Подходит офицер.
— Моя жена, — глухо роняет отец, видимо, тоже взволнованный.
Мать здоровается с офицером за руку, не глядя ему в лицо от смущения и от слез.
— Пусть поплачет, — вмешивается отец. — Она тоже натерпелась немало.
— Теперь начнете новую жизнь, госпожа, — говорит сочувственно офицер. — Свободную жизнь.
— Свободную жизнь, — повторяет отец. — Знаете, мы вместе жили два года. Потом у меня год тюрьмы. За ним — год в деревне, и напоследок год в эмиграции в Болгарии. А она в деревне одна с малым ребенком.
— Ну, да ведь все это позади, — радостно заключает офицер.
— А ты, парень, — словно только теперь вспоминает обо мне отец и опять подбрасывает меня высоко над головой, — слушаешься маму?
— Слушается меня, слушается, — быстро говорит мать с широкой, но слегка грустной улыбкой на бледном лице, — Милко хороший мальчик.
И она засмеялась, уже вполне, счастливая.
Подошли дедушка Продан и дядя Вангел, поздоровались с отцом и тоже поцеловались.
Отец немедля приступил к делу. Где лошади? Не очень ли они заморились? Сегодня мы переночуем за рекой, на болгарском посту. Утром кони и провожатые вернутся обратно, а мы поедем дальше на других лошадях. Надеюсь, достопочтенный эфенди ничего не имеет против?
Турки — оба таможенника и офицер — смотрят на моего отца с уважением. Ведь он говорит по-турецки лучше их, учился в Салониках. Очкастый таможенник подал документы. Все в порядке. Отец документы взял и стал читать. От этого турки совсем расчувствовались. Потом он вынул портсигар и угостил всех папиросами. Курят, хвалят табак. Для них Булгаристан — страна изобилия.
Расспрашивают о новостях. Их восхищает этот "би-юк адам" — большой человек — Стамболов. Здорово он проучил русских…[45] Отец оказался общительным и словоохотливым собеседником. После оживленного разговора он дал распоряжение дедушке Продану и дяде Вангелу привести лошадей. Осмотр прошел без придирок, почти что только для виду.
— А теперь, — сказал отец своим громким басом, — прощайте, эфенди, да подаст вам аллах жизни и здоровья!
Лошади уже спускаются к мосту. Я держусь за юбку матери. После слов отца: "Прощайте, эфенди", — она схватила меня за руку и быстро двинулась вслед за лошадьми.
— Хороший народ, — промолвил отец, догнав нас. — Только правители у них плохие.
Он взял меня за другую руку и нежно потряс ее. "Как я соскучился по тебе!" — словно говорило это рукопожатие.
Отец с матерью прибавили шагу, и я шел, как лилипут между двумя великанами, по узкому деревянному мосту, который скрипел под ногами… На другом берегу, уже ступив на землю, отец взял меня на руки, поднял высоко и воскликнул радостно и самодовольно:
— Ура, сынок! Вот мы уже и в свободной Болгарии!
— Господи боже, — торопливо перекрестилась мать. — Наконец-то кончилось это мучение!
Я не могу заснуть. Перед глазами все еще мельтешит горелый лес. Он окружает меня со всех сторон, теснит, как черная стена. Я вздрагиваю: за белым дымом пожара возникают вершины сосен и между ними желтый серп луны. По временам вспыхивает пламя, и высокие красные языки лижут темноту. Сквозь треск горящих сучьев доносится гул реки. Мне страшно.
Опять эти ночные выстрелы… Турки окружают двор. Дядя Вангел стоит прислушиваясь. Мать прижимает меня к себе и дрожит. В окнах играет зарево, меняется, растет… Слышны вопли, протяжный вой… Разбойники подожгли дом Петрана, и от него загорятся другие, ближе, а там и наш… Еще и еще выстрелы. Кто-то высоким гортанным голосом кричит: "Эй, братья селяне! Торопитесь тушить! Ведь живьем сгорим!"
Открываю глаза, уже светло, сна как не бывало. Тихо, спокойно. Высокое небо, живые стройные сосны, пестрая поляна, свежий воздух. Вершины на противоположной стороне сверкают, озаренные солнцем.
Отец и дедушка Продан оживленно разговаривают.
Отец убеждает его в чем-то, а дедушка одобрительно кивает головой.
Пораженный внезапной мыслью, я вскакиваю и подбегаю к отцу. До меня только сейчас дошло, что я уже не увижу больше ни доброго дедушку Продана, ни веселого дядю Вангела. У матери глаза заплаканы. Тс оба молчаливы, печальны. Им надо возвращаться в деревню, поэтому они спешат, чтобы не терять времени. Я тоже заплакал. Ведь я так люблю их обоих. Дедушка берет меня на руки, и на его темпом, добром лице, в сетке бесчисленных морщин, светится грустная улыбка.
45
Стамболов, в 1887–1894 гг. председатель совета министров, проводил враждебную России политику.