…Мога сумел за несколько лет превратить самый отстающий колхоз в районе в один из наиболее зажиточных в республике.
…Новый генеральный директор — завзятый холостяк. Женщины за ним всегда бегали, поэтому он до сих пор и не женился.
…Вовсе нет, не женился он потому, что женщины, даже старухи и уродки, обходили его за версту — из-за его тиранического нрава.
…Какой же он холостяк, если у него есть сын, и кто-то видел уже паренька на днях в Пояне, с дочерью Пантелеймона Бырсана?
Что соответствовало истине в этом клубке сплетен и что было высосано из пальца — никто не мог с уверенностью сказать. Оставалось, однако, достоверным, что, хотя новый генеральный директор еще не занял своего кресла и, следовательно, не проявил никак своего характера, он сумел уже утвердиться в думах немалого числа людей, даже таких, с какими, может быть, ему никогда и не придется иметь дело. Имя Моги повисло над Пояной как невидимый дух, для нее — совершенно новый, и, как все новое, заставляло людей волноваться, пробуждало любопытство, недоумение, порой даже безотчетный страх. При таких обстоятельствах Томша самым естественным образом был оттеснен на второй план. О нем более не было разговоров, как еще недавно, работники объединения не относились к нему уже с прежним вниманием. Томша всех их понимал и не думал осуждать.
Только Виктор Станчу не изменил своего отношения, по крайней мере открыто, оставаясь для него таким же заботливым опекуном. Как ни сложились бы в будущем отношения между ним и Могой, Станчу полагал, что не лишне иметь своего надежного человека в генеральной дирекции. Станчу, конечно, умел отлично выходить из любого положения и без посторонней помощи, но, предусмотрительный и запасливый, никогда не пренебрегал лишним дружком, так же как не отказывался от новой цистерны для винзавода, даже если в запасе у него была уже целая сотня.
И оставалась еще Адела, неизменная в своей любви…
Телефонный звонок прервал течение этих мыслей. Не успел Томша поднять трубку, как на пороге возникла Адела:
— Кэлиману!
Такая манера была у Аделы сообщать ему, кто звонит: одним-двумя словами, после чего она застывала у двери, неотрывно на него глядя. И если Томша не велел ей знаком выйти, она оставалась до конца разговора, счастливая уже тем, что может видеть его и слышать.
— Не, не приходил… Хорошо, Александр Степанович, как только появится, сообщу… До свидания… — Положив трубку, он сказал Аделе: — А Мога-то исчез. Был замечен в машине перед райкомом, после чего внезапно испарился. Никто его больше и не видел.
— Может, передумал и уехал обратно? — с надеждой во взоре предположила она.
Томша не успел ответить: в приемной послышались тяжелые торопливые шаги. Может, то был Мога? Адела и Томша застыли в ожидании.
Вошел Ион Пэтруц, главный бухгалтер объединения. До поступления сюда он несколько лет работал в райфинотделе. В былые годы он тоже знал Могу, и тоже по Пояне, как и Виктора Станчу, как и Драгомира Войку из районного статуправления. При появлении Пэтруца Адела выскользнула из кабинета.
— Звонил товарищ Кэлиману, — сказал тот. — Потерял Максима Дмитриевича, и все…
— Он и мне звонил, — ответил Томша и умолк, думая о том, что теперь удобно выяснить мнение Пэтруца о Максиме Моге. Бухгалтер ни разу еще не заводил речи о генеральном директоре, и Томша не решался его спросить. Ион Пэтруц не был разговорчив; может быть, за годы дружбы с цифирью он заразился ее немотой. Цифры ведь говорят только тогда, когда их спрашивают всерьез.
— Баде Ион, — обратился к нему Томша, приглашая к интимности, — что он за человек? Мне о нем столько наговорили, что и не знаю уже, какого мнения держаться.
Ион Пэтруц хитро улыбнулся:
— Узнаешь, как только увидишь.
По его глазам молодой агроном понял, что более ясного ответа не будет. Поэтому настаивать не стал. Но беседу, поскольку она начата, надо было завершить, и он не нашел ничего лучшего, как заявить:
— В сущности, самое верное мнение — то, которое мы выносим сами.
— Именно это я и хотел сказать, — подтвердил Ион Пэтруц. Направившись к двери, он уже с порога добавил: — Мне надо в банк. Если не успею вернуться до прихода Максима Дмитриевича, скажи ему, пожалуйста, где я нахожусь.
Вскоре позвонил Драгомир Войку с тем же вопросом: «Где Мога?» Звонил и Антон Хэцашу из общества охотников и рыболовов: «Мога уже у вас?»
Весть о том, что генеральный директор приехал, разлетелась по всей Пояне, все слышали, что он уже здесь, но никто его не видел. Это казалось странным, тем более, что пока Мога находился в Стэнкуце его присутствие в Пояне чувствовалось везде; и вот, наконец, появился, но попробуй найди!
Виктор Станчу тоже не показывался. Да, странно!.. А время шло, не задерживаясь. Сколько можно еще ждать? Томша не находил себе места. Ему надо было побывать на виноградниках, потом заехать в прививочные мастерские, выяснить, почему рабочие не выполняли нормы.
— Скоро вернешься? — спросила Адела, увидев, что он уходит. Каждый раз, обращаясь к нему, девушка немилосердно краснела, казалось, ее щеки вот-вот вспыхнут огнем. Она любила Томшу и побаивалась его, каждая встреча с ним была для нее настоящим праздником. Зато любая разлука, даже самая недолгая, заставляла ее тосковать и чувствовать себя беззащитной.
— Постараюсь, — Томша благожелательно улыбнулся. — Смотри, никуда ни шагу. Если Мога появится до моего возвращения, доложи ему, что я на территории. В мастерских, на виноградниках…
Он вышел. Поднял воротник пальто.
Дул холодный ветер, по небу неслись рваные тучи, только что, казалось, вырвавшиеся из зубов целой стаи взбесившихся псов. Томша в раздумье поднял глаза к изодранному небосклону. Март собирался в отход; первый весенний месяц не оказался щедрым на тепло. Зато, по крайней мере для Томши, не скупился на неожиданности, на радости и на неудачи, то на светлые, то на мрачные минуты.
Глава третья
Максим Мога вышел из машины на перекрестке, с которого одна улица, асфальтированная и широкая, выводила путешественников из Пояны, а другая, вымощенная на протяжении километра гранитными булыжниками, упиралась в главную совхозную усадьбу. Горе очень хотелось довезти его до конца, но Мога не согласился.
— Оставь, Горе… Пройдусь пешком — пускай ноги привыкнут к здешним дорогам.
Примерно на полпути навстречу ему выскочил старенький, забрызганный грязью «газик». Рядом с шофером восседал молодой человек в красавице-шапке из ондатры.
Взгляд Моги и незнакомца на мгновение встретились. Так произошла первая встреча генерального директора объединения с его заместителем — молодой человек в машине был Козьмой Томшей, — о чем оба еще не знали. Но Мога, продолжая путь, несколько раз возвращался мыслью к этому человеку. В память невольно запал взгляд встречного — чем-то недовольного, раздосадованного.
Здание дирекции было видно издалека — стены из красного кирпича, большие окна, обведенные белой краской. Как еще помнил Мога, когда-то этот дом принадлежал помещику Мантя, а в первые послевоенные годы здесь учили детей. Теперь в Пояне было уже три школы — две средние и одна восьмилетняя. Перед зданием Мога замедлил шаг. И, к своему удивлению, отметил, что сердце забилось быстрее. Он был взволнован, как в канун долгожданной встречи. Приблизился к двери, взялся за ручку, прислушался; внутри не слышалось никакого движения.
Мога открыл дверь и оказался в узком коридорчике, метра в четыре длиной, упиравшемся в другую дверь. Справа, на двери, обитой дерматином, виднелась табличка: «Директор». Слева от двери, на стене, на уровне той же таблички была прикреплена другая, побольше: «Прием — по четвергам, с 17 до 20 час».
«Вот и попал я сюда в день приема!» — подумал Мога и решительно переступил порог. Он оказался в не слишком просторной приемной, с маленьким письменным столом у двери в кабинет; за столом сидела девица, при его появлении вскочившая на ноги. Девушка была смугленькой, плотненькой; умные глаза, открытый взгляд. Моге она понравилась. Он поздоровался: