Раздался частый топот, кто-то смаху подлетел к конюшне.
— Тю, Шакирзян скаженный, наметом гнал! Что тебе конь — железный, что ли? — донесся расстроенный голос Цюры.
— Ладно, Цюра. Коней жалеешь… Надо собаку: след!
Саша затаил дыхание.
Раздались удаляющиеся шаги. Слышно было, как Цюра, похлопывая лошадь по шее, ругал кого-то «бисовой дитыной».
Кое-как натянув бушлат и брюки, Саша сунул ноги в ботинки и осторожно подошел к двери сеновала. Дверь была такая огромная, что по бревенчатому настилу свободно въехал бы на сеновал целый воз. Саша нажал плечом и приоткрыл ее. Острый холодный воздух ударил в лицо,- сон прошел окончательно. Было совсем светло, из тумана выступали силуэты деревьев. По росистой белой траве уже пролегли темные дорожки следов. И не понять было отсюда, где кончается белесый берег, а где начинается покрытая туманом поверхность озера.
С бугра покатились камешки, зашуршал песок, из-за конюшни, опустив голову к земле и натягивая поводок, выскочила громадная овчарка. За ней пробежал мокрый до пояса пограничник в темном, бесформенном маскхалате с надвинутым капюшоном. Оба скрылись в кустах.
— Вперед, Рекс, вперед! — донесся низкий приглушенный голос.
«Лавров… Старшина Лавров — его голос!..»
В белую ночь все предметы были как будто больше и ближе, и Лавров показался Саше почти великаном. Тем удивительнее были его бесшумные кошачьи движения.
До слуха донесся какой-то неясный звук, как будто где-то далеко и неразборчиво говорил репродуктор: «Чу-ффы!» Еще раз: «Чу-ффы! Квох, квох, квох!» — как курица, и снова заливистое бормотание.
«Кажется, косач поет. А может, и не косач?..»
Саша вспомнил, как дядя Андрей один-единственный раз брал его на тетеревиный ток посмотреть бой краснобровых красавцев. Нет, косач… Ишь, заливается! Крылья, небось, распустил, хвост веером, собственное пение нравится, как Цюре.
Значит, день будет хорош.
По бугру крупными шагами прошел капитан Рязанов. Саша узнал его походку и длинный брезентовый плащ с откинутым капюшоном. Два пограничника с винтовками сбежали с бугра и скрылись в том месте, где исчез Лавров с Рексом. Какой-то всадник проскакал, да кажется, не один: удаляясь, топот раздвоился, пошел с перебоями. Далекий телефонный звонок просверлил росистый воздух.
Застава жила напряженной, скрытой жизнью. Днем никого не было видно, а сейчас так и казалось, что за каждым кустом — пограничник.
Возле конюшни опять послышались шаги. Саша метнулся к постели и, как был одетый, юркнул под полушубок. Шурша плащом, вошел дядя Андрей. Он немного постоял прислушиваясь. Саша задышал глубоко и спокойно.
— Спит…- негромко сказал Лузгин и, стараясь не шуметь, повернулся к выходу.
Саша приоткрыл глаза. Серый свет из двери скользнул змейкой по мокрым, словно лакированным, сапогам дяди Андрея. Дверь затворилась.
У стены Саша заметил поставленные на бок сани — волокушу. Как раз над санями была прорублена в полтора бревна отдушина, похожая на амбрузуру,- настоящий наблюдательный пункт. Необходимо было выяснить, в каком направлении уходили наряды к границе. Саша поднялся к отдушине и стал смотреть на дорогу, что вела к лесу мимо высоких сосен.
Старшина Лавров сказал правду: именно по этой дороге возвращались двое пограничников с собакой. Лаврова с ними не было… Но если итти по дороге, сразу же заметят. И Саша наметил путь вдоль полосы кустов, рассчитывая за кустарником выйти к соснам. Он только хотел спрыгнуть на сено, как послышались голоса и к сараю подошел капитан Рязанов с Карпом Яковлевичем.
Карп Яковлевич был чуть ли не вполовину меньше Рязанова, но так свободно и широко шагал, что нисколько не отставал от капитана. Помахивая рукой, то и дело поворачиваясь к Рязанову, он убедительно что-то говорил.
Навстречу им вышел дядя Андрей. За конюшней Цюра запрягал лошадь.
— …Надо отпустить, начальник,- донесся высокий, немного скрипучий голос Карпа Яковлевича.- Сам знаешь,- геологи! Человек им нужен стоящий…
— Хитришь, дед, хитришь! — погрозил ему капитан.- Знаю твоих геологов,- уж не Катей ли зовут? Скоро со своей дочкой совсем у меня Лаврова отобьете.
— Так ведь он ее отбивает! Хитрить нечего…- возразил Карп Яковлевич.
— Вот, Андрей Григорьевич, рассуди нас,- обратился капитан к старшему лейтенанту.
Саша высунулся, чтобы лучше слышать, не понимая, о чем идет спор.
— Геологи к нему в Хаукилахти пришли,- продолжал капитан.- Командование дает им проводника — в погранзоне работать. Проводник должен от нас пойти. Так вот, подавай ему Лаврова — и шабаш!
— Конечно, Лаврова! — не сдавался Карп Яковлевич.
— Скажите, Карп Яковлевич,- спросил дядя Андрей,- а что, корова и в колхозе такая же была? Почему к ней подойти нельзя?
— Какая корова?
— Ну да ваша, однорогая.
— Я им про геологов, они — про корову! Корова, как корова, обыкновенная — поживает и привыкнет.
— С геологами Шакирзянов пойдет,- сказал капитан,- а Лаврова отпущу, если он захочет на твою рыбалку выходной свой ухлопать. Небось, скажешь, и судак тебя одолел, и ряпушка пошла?
— Очень даже захочет,- заверил Карп Яковлевич.- А судак, и впрямь, одолел. Обратно же и ряпушка пошла…
— Вот, вот! — подхватил капитан.- Насквозь тебя вижу: двести процентов плана жмешь! Вот и выходит, что ты и есть самый злостный куркуль и эксплуататор. Ходишь тут у нас, задарма работников ищешь! Лавров у тебя без пяти минут зять, а ты его в выходной рыбачить гонишь!
Саша видел, что Карп Яковлевич только посмеивается, нисколько не огорчаясь, что он «и есть самый злостный куркуль и эксплуататор».
— А что. Карп Яковлевич,- спросил старший лейтенант,- примете вы как следует Макашину? Может, в сельсовет ей документы какие нужны?
— Документы? А что документы? Документы у нее все есть. Примем ее в самом лучшем виде. У себя определю, лучшую горницу отдам. Насчет Макашиной вот что я думаю, Андрей Григорьевич…- и, взяв старшего лейтенанта под руку, бригадир пошел с ним к телеге. Саша так и не расслышал, что думал Карп Яковлевич насчет Макашиной.
Только сейчас он увидел, что на телеге, нахохлившись и засунув руки в рукава телогрейки, сидит обвязанная крест-накрест шалью Айно. Саша чуть было не крикнул Айно, чтобы она посмотрела в его сторону, но вовремя спохватился.
Бросив охапку сена на телегу, Карп Яковлевич уложил внучку и стал укрывать ее своей тужуркой. Недолго думая, Айно свернулась калачиком и зарылась в сено.
Лошадь тронулась, выгоревшая кепка бригадира еще раз мелькнула и скрылась за домом. Некоторое время в Сашину амбразуру доносился стук окованных железом колес. Потом все смолкло. Куда-то ушли и капитан с дядей Андреем.
Пора!
Возле стены в углу было квадратное отверстие, в которое сбрасывали скоту сено. Протиснувшись в дыру, Саша повис на руках. Сверху донесся победный крик петуха.
Саша разжал руки и спрыгнул на мягкую соломенную подстилку. В лицо пахнуло теплым запахом хлева. В полутьме прямо перед ним замерла, тревожно насторожив уши, рябая морда однорогой коровы. Саша прижался к стене.
— Милка, Милка! — позвал он шепотом.
Корова дернула ухом и шумно вздохнула.
— Милка, это я! Пусти…
Корова беспокойно переступила ногами, вытянула морду и оглушительно замычала. Схватив охапку сена и кое-как им прикрывшись, Саша залез под ясли.
Все теперь пропало из-за дурацкой коровы! Недоставало, чтобы вошел Цюра и вытащил его на свет!
Но никто не входил. Милка потянулась к сену и отправила себе в рот целый клок Сашиной «маскировки».
«Ешь, чтоб ты провалилась, только не мычи!» — мысленно ругнул ее Саша. Но пора было выбираться. Саша осторожно протиснулся к противоположной стене. Люк, в который зимой выбрасывали из хлева навоз, был открыт. Саша не без труда вылез на свет. Как будто никто его не заметил.
Еще раз глянув на открытую дверь конюшни, откуда каждую минуту мог выйти Цюра, Саша шмыгнул в кустарник. Наспех подтянув шнурки ботинок, он нахлобучил кепку и во весь дух помчался по росистой траве к высоким соснам.