Не дождавшись ответа от царя, Борис Федорович подошел близко к креслу, наклонился к Федору и вымолвил:
— В Грановитой бояре собрались. Ждем тебя на Совет, государь.
— А, это ты, Борис? О чем глаголишь?
Годунова не удивляла странная забывчивость царя. Вот уже три года Федор Иванович впадал порой в задумчивость. Наместник повторил свои слова.
Царь вздохнул, чему-то печально улыбнулся и поднялся.
— Идем, боярин. Идем дела державные вершить.
В кремлевских церквах ударили к ранней обедне. Понесся протяжный, медлительный звон.
Федор Иванович остановился, широко осенил себя крестом, затем приложил палец к губам и молвил задушевно:
— Ишь благовест-то какой, господи. Пойдем, боярин, на звонницу. Сон мне недобрый привиделся. Надо о том сказать всевышнему. Бог-то любит, когда цари возле колокола с молитвой стоят. Идем, Борис, идем, а бояре дождутся. Превыше всего господь…
— Твоя воля, государь, — нахмурившись, обмолвился Борис Федорович.
Царь неровной старческой походкой побрел по сеням к выходу. За ним потянулись многочисленные слуги, духовные лица. Попадавшиеся навстречу бояре, окольничие[115] и думные люди[116], завидев государя, пятились к стенам, низко кланялись, касаясь рукавами цветных кафтанов с золотыми кистями до самого пола.
Годунов слегка кивал боярам величавой головой и с досадой думал: «Непристойно ближнему боярину по звонницам, словно захудалому пономарю, лазить. Да что делать. Набожному царю нонче не до мирской суеты».
Возле храма на паперти толпились нищие, калеки, бездомные бродяги, юродивые, калики перехожие. В рубищах, с обезображенными морщинистыми лицами, стонали, бормотали молитвы, истово крестились на златоверхие купола храма.
Увидев царя, упали на колени и ползком, с загоревшимися исступленными взорами потянулись к помазаннику[117] божьему, протягивая руки.
Федор Иванович остановился и, ласково улыбаясь, промолвил:
— Мир вам, дети мои. Молитесь за царя Федора.
Государь потянулся в карман кафтана, где у него всегда находились мелкие серебряные и медные монеты — денежки, полушка, копейки и алтыны — и принялся выкидывать их на паперть.
Нищая братия взвыла, взметнулась вокруг царя дико орущим клубком. Давка, хрипы, вопли!
Борис Федорович едва оттащил царя от грязной толпы. Его тошнило от этих лохмотьев, беззубых ртов, затхлого зловонного запаха гниющих и кровоточащих тел. Будь его воля — давно бы выгнал всех этих горбунов и уродов из Кремля.
На колокольне великого государя всея Руси встретил старый звонарь с тремя плечистыми сыновьями.
— Звон твой — богу угодный, старик. Душу тревожит. Дозволь мне, Трифон, в колокол ударить. Пущай господь меня услышит на небесах своих.
— Завсегда рады, батюшка царь, — опустившись на колени, проговорил звонарь, к которому царь приходил, почитай, каждую неделю. — Вставай, государь, за малый колокол.
— Не-е-ет, Трифон. Сегодня в набольший хочу ударить, — затряс худым перстом Федор Иванович.
— Осилишь ли царь-батюшка? — засомневался звонарь.
— Ежели бог поможет — осилю. Дай-ось веревку, Трифон.
Федор Иванович широко перекрестился, по-мужичьи поплевал на ладони и принялся раскачивать многопудовый язык. Прошла секунда, другая, но тяжелый язык так и не коснулся колокола.
Царь опустился на пол и заплакал.
Звонарю стало жалко слабосильного государя.
— Давай вдвоем потянем, батюшка.
— Нет, Тришка, я сам, — заупрямился Федор Иванович и снова шагнул к веревке, подняв бледное лицо на сверкающие в лучах солнца кресты.
— Помоги, господи. Придай силы рабу твоему верному, прида-а-ай…
Царь из последних сил потянул за веревку — раз, другой, третий. И наконец-то колокол загудел, вначале робко и слабо, а затем все мощнее и мощнее.
— Услышал меня господь, услыша-а-ал! — в исступлении прокричал Федор Иванович, судорожно вцепившись руками в веревку.
Борис Годунов, привалившись к каменному своду, тоскливо поглядывал на государя, тайно усмехался и думал:
«Юродивый царь! И это Рюрикович — сын самого Ивана Васильевича, грозного и всесильного самодержца. Наградил же господь великую Русь блаженным царем. Федор — духом младенец, превосходит старцев в набожности, занимается делами церковными ревностнее, нежели державою, беседует с иноками охотнее, нежели с боярами. Государь больше похож на пономаря, чем на царя великодержавного. В келье он был бы больше на месте, чем на престоле. Умом скуден, телесами слаб, водянке подвержен. Сестрицу Ирину жаль. Скушно ей с немощным, слабоумным Федором. От того и детей все нет. А может, это и к лучшему. К чему еще один наследник престола. Слава богу, Дмитрия не стало. А хворый царь недолго протянет. Немного лет ему богом отведено на этом свете. И тогда путь к престолу открыт. И никому более, как ему, Борису, Русью править…»
Душно стало боярину. Распахнул кафтан, рванул ворот шелковой рубахи. Сильными холеными пальцами стиснул широкий малиновый кушак с золотыми кистями.
Царь Федор упал на руки старого звонаря — обессиленный, с красными пятнами и крупными каплями пота на побледневшем лице. Выпучив глаза и вскинув редкую бороденку на замолкнувший колокол, дышал часто и все приговаривал:
— Теперь господь доволен мной, Тришка…
Возле дворца государя всея Руси встретили десятка два челобитчиков из посадских. Загалдели разом, сгибаясь в низких поклонах и протягивая царю грамотки.
— Укажи праведному суду быть, великий государь.
— Задавили нас купчишки. Притесняют, ремесло захирело.
— Князь Василий Шуйский у себя во дворе беглых тяглецов укрывает, а пошлину с нас со всей слободы взимают.
— Защити, надежа и заступник наш!..
Федор Иванович тоскливо вздохнул и сказал своему ближнему боярину:
— Докучают меня мирские заботы. Прими челобитчиков, рассуди всех праведно и без корысти. А я помолюсь за детей своих.
— Сегодня в думе от свейского[118] короля послов встречаем. Надлежит государю на троне заморских гостей приветствовать, — поднимаясь на крыльцо, напомнил царю о державных делах Борис Федорович.
— Притомился я, боярин. Примай послов без меня да глаголь моим именем. А мне из Чудова монастыря архимандрита[119] Паисия пришли. В христово воскресенье на молебен к нему собираюсь. Ступай, боярин, с богом…
Часть VI
ОРДЫНЦЫ
Глава 60
ТАТАРЫ ИДУТ НА РУСЬ
Последние шесть лет на Руси жили спокойно, басурмане не тревожили своими набегами московские города и села.
Все эти годы в Крыму шли кровавые междоусобицы. Грозный хан Магмет-Гирей в одну из темных ночей был зарезан в своем дворце коварным братом Исламом. Горячие сыновья Магмет-Гирея — Сайдет и Мурат сбросили с трона нового повелителя. Мстя за отца, опустошили весь Крым, разграбили ханскую казну. Но не долго властвовали братья. Ислам-Гирей собрал десятки тысяч джигитов и прогнал обоих в степи. Братья ушли под покровительство московского царя. Мурату было дозволено «жить и кормиться в завоеванной русским государем Астрахани, а Сайдету милостиво позволили кочевать с ногаями в степях близ своего сородича.
Опасаясь своих дерзких племянников, хан пригласил в Крым турецких янычар. Искал дружбы Ислам и с русским царем. Он писал Федору:
«Ежели захочешь с нами в самом деле быть в дружбе, то ты бы наших недругов, Сайдета и Мурата, у себя не держал, хотя они тебе и в руки попались. Ты бы сослал их туда, где бы их не слыхать, не видать; а денег и казны не годится им давать. Ежели ты с нами подружишься, то мы непременно станем под неверною Литвою промышлять»[120].
115
Окольничий — один из высших боярских чинов феодальной Руси.
116
Думные люди — чины должностных лиц («думцев»), в XVI–XVII вв. имевших право участвовать в заседаниях Боярской думы и в работе думных комиссий. К думным людям относились бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки, а также казначей, постельничий, дворецкий, оружничий, ясельничий и кравчий.
117
Помазанник — при возведении в сан царя «помазание на царство», употреблявшееся в значении — восшествие царя на престол; «помазанник божий» — царь.
118
Свейского — шведского.
119
Архимандрит — высшее звание священника — монаха, обычно настоятеля мужского монастыря.
120
В XVI–XVII веках граница Московского государства с Речью Посполитой на юге шли по Днепру. Еще в XIV веке Литва, пользуясь раздорами в Золотой Орде, присоединила к себе Киевское государство.