Ехали молча выжженными слободками, хмуро поглядывая по сторонам. Навстречу им брели москвитяне — понурые, неразговорчивые. И всюду на телегах везли к Божедомке обгорелые трупы, прикрытые рогожей и мешковиной. Уцепившись за телеги, голосили бабы и ребятишки. И было тоскливо и жутко от этих рыданий, надрывных стонов и причитаний.
Седенький попик в драном подряснике, вздымая медный крест над головой и роняя слезы в редкую бороденку, изрекал:
— Прогневали господа, православные. Не отмолить греха ни постом, ни схимой. Грядет на Русь новая беда…
— Верно толкуешь, отче. Беда беду подгоняет. А посад здесь ни при чем. Все Бориса Годунова проделки. Сказывают людишки, что пожар по его злому умыслу сотворен, — тихо, но зло проговорил один из слобожан.
— Пошто ему такая затея? — вмешался Афоня Шмоток.
Посадский оглянулся и, заметив оружных людей позади себя, ступил прочь.
— Да ты погодь, милок, поясни! — крикнул ему вслед бобыль, но слобожанин, натянув колпак на дерзкие глаза, проворно завернул за уцелевший каменный храм.
На Варварке, поднявшись на черный обгорелый рундук, могутный посадский в просторной кумачовой рубахе зычно прокричал на весь крестец:
— Братцы-ы! Царь Федор Иванович из Троице-Сергиевой лавры[88] с богомолья возвращается. Айда на Троицку-у-ю! Посад челом государю бить хочет!
Толпа качнулась к посадскому и через узкий, кривой Введенский переулок ринулась, минуя Гостиный двор, к Ильинке.
— И нам бы не грех взглянуть на царя-батюшку, — обмолвился Афоня Шмоток.
— За конями лучше досматривай. Мне указано вас прямо на двор доставить, — проронил Якушка.
Боярский Китай-город от пожара отстояли. Лишь сгорела деревянная церковь Дмитрия Солунского на углу Рыбного переулка.
На Никольской по княжьему двору сновали дворовые холопы, сталкивали с телег поклажу и относили назад в хоромы. За ними зорко поглядывал дворецкий Пафнутий. Чуть прозевай — мигом сопрут, нехристи.
«Ого, сколько богатства у князя. Поди, один ковер заморский полсела стоит», — подумал Иванка.
— Поспешай, поспешай, ребятушки. Вот-вот сам наедет. Слава богу, уберегли терем от пожара.
Пафнутий заметил Якушку, обрадовался.
— Помоги, милок. Запарился я тут с холопами. Едва отстояли от огня хоромы. Батюшка Андрей Андреевич с государем намедни в святую обитель на молебен уехал, а я тут один с пожитками воюю. Погляди за холопами, молодец.
Якушка кивнул головой и в свою очередь попросил дворецкого:
— Ратники устали с дороги. Прикажи накормить.
— Пущай в подклет идут, там и поснедают. А лошадей в конюшню заведите, — вымолвил Пафнутий.
Когда мужики вышли из конюшни, к Афоне подскочил насупленный привратник Игнатий Силантьев. Цепко ухватил бобыля за ворот кафтана, притянул к себе и зло прогудел:
— Проманул, козел паршивый! Свое дело справили, а меня князь повелел кнутом отстегать. Отдавай полтину!
Афоня на миг растерялся, закрутил головой, но затем быстро пришел в себя и проговорил длинно и учтиво:
— Закинь гнев, христов человек. Полтина от селян была. С мира по нитке сбирали. Нешто ты с эким именем скаредничать зачнешь. Припомни, батюшка, как святой Игнатий благочестием и благодеяниями своими у православных в великие почести вошел. Так и ты туда же. Весь мир за тебя на селе молился. Я сам в храме перед господом тебя со свечой неустанно чтил. Велики твои труды, батюшка, святое дело сотворил. От всего страдного люда низкий поклон тебе, милостивец.
Игнатий опешил от сладкоречивого мужичонки и, сменив гнев на милость, отпустил Афоню.
— Дак я… Одним словом… Ну, да бог с тобой.
К вечеру в хоромы приехал встревоженный князь. Не глядя на оробевших челядинцев, взбежал на красное крыльцо и торопливо поднялся к княгине в светлицу.
— В добром ли здравии, Елена?
Княгиня выронила из рук вышитое полотенце, с радостной улыбкой шагнула навстречу супругу, припала к его широкой груди.
— Натерпелась страху, государь мой. Не думала с тобой свидеться. Ох, как много москвитян в огне погибло!
— Знать, господь милостив. Сберег тебя, ладушка моя. Зело за тебя боялся. Пытался, было, утром прискакать, да царь не отпустил. Приказал Федор Иванович в обители оставаться, — ласково проговорил Андрей Андреевич, обнимая жену.
Вскоре вызвал князь старого дворецкого. Вместе с ним прошелся по терему, затем спустился во двор, осмотрел конюшню, амбары и подклеты. Остался доволен.
— Уберег хоромы, Пафнутий. За радение получишь награду. Воровства за холопами не приметил?
— Все слава богу, батюшка. Да токмо… — сгибаясь в низком поклоне, проронил дворецкий и осекся. Вырвалось, неладная! Ух, как строг князь к плутоватому люду.
— Чего сопишь, старина? Договаривай, — сразу посуровел князь.
— Игнашка Силантьев, кажись, хотел зипун в подклете припрятать, вымолвил Пафнутий.
— Воровского человека батогами высечь и в подвал на цепь посадить, вспылил Андрей Андреевич.
Когда возвращались в покои, князь спросил:
— От приказчика Гордея не было вестей?
— Покуда молчит, батюшка.
«Добрался ли до Вологды приказчик? Обоз с хлебом велик, а времена непутевые. Повсюду разбойный люд по дорогам шастает. Не было бы худа», озабоченно подумал Телятевсшй.
В покои, постучав в сводчатую дверь, вошел Якушка, Ему одному дозволено появляться у князя без доклада дворецкому. Челядинец поведал о своей поездке в вотчину, о посошных людях.
— Через три дня на Воронцовом поле царь указал собирать войско. Будет смотр. Людишек моих подготовь, покажи им дело ратное. Ежели осрамимся — с тебя спрос учиню.
— Не впервой, князь. Мужиков справных отобрал. За три дня управлюсь, обучу их ратной хитрости, — заверил господина Якушка.
Глава 48
ВОРОНЦОВО ПОЛЕ
Ударили ко всенощной. На Китай-город опускались сумерки. Караульные сторожа с рогатинами перегородили решетками улицы и переулки, воткнули горящие факелы в поставцы. Москва боярская отходила ко сну.
Вдоль княжьего тына ходили дозорные с самопалами. Двое караульных забрались на рубленый терем, на тесовую кровлю. Прислонившись к нарядным шатровым башням, зорко поглядывали на соседние усадьбы. Ночи стоят душные, жаркие. Неровен час — заполыхают чьи-либо хоромы — и быть новой беде. Упаси бог прикорнуть! Да и дворецкий ночами по двору бродит. Не спится старому челядинцу, за караульными досматривает. Так что поглядывай, дозорный!
Вотчинные посошные мужики собрались возле подклета. Не спалось. Уж больно необычно в княжьем дворе ночевать. Тоскливо сидели на рундуке, вздыхали, вспоминали родную отчину, избу свою, ниву, баб и ребятишек. Холопам что — уже давно в подклете дрыхнут.
— Самая пора сенокос зачинать. Я уже косы наладил, — невесело протянул один из страдников.
— Травы нонче добрые после дождей вымахали. По пять-шесть стогов сметать можно с десятины, — поддержал селянина другой мужик.
— Кабы не стоптали наши луга кони басурманские, — озабоченно сказал третий.
— Вот то-то и оно, хрещеные. У них орда несметная. Загубят труды наши и село изведут.
Возле Иванки беззаботно, вполголоса напевал Афоня Шмоток. Болотников тронул его за плечо.
— Чего тебе, парень?
— Редкая у тебя душа, Афоня. Завидую. Мужики, чуешь, какие смурные, а тебе все нипочем.
Бобыль шмыгнул носом, сдвинул колпак набекрень и улыбнулся простодушно:
— Эх, Иванка. Свою беду я за словом прячу. Так-то на белом свете жить легче. Отродясь не унывал. Все горе не выстрадаешь. Его вон сколько на Руси.
— Легко мне с тобой, Афоня. Бесхитростный ты и добрый. Будем в рати вместе ходить, — обняв бобыля за плечи, промолвил Иванка.
— С таким богатырем-молодцем я хоть куда снаряжусь. А то какой я без тебя ратник. Во мне и весу-то три пуда, — рассмеялся Шмоток.
Холопий подклет — возле деревянного тына, недалеко от ворот. Мужики услыхали, как с улицы кто-то громко застучал в калитку.
88
Лавра — название крупных и важных по своему положению мужских монастырей.