— Везет мне на господских лошадях ездить, Иванка. И а эких рысаках на любого татарина можно идти.
— Ребятенки твои чем кормиться будут? В нужде домочадцев оставил.
— Знаю, Иванка. Не легко придется моей Агафье. Жуть как голосила. Да только не с руки мне возле бабы сидеть, когда злой ворог у порога. Не так ли, парень?
— Твоя правда, Афоня, — произнес Болотников и надолго замолчал. Вспомнил Василису, и на сердце стало тепло и в то же время грустно. Славная она, душевная. В тот день до самой Москвы-реки проводила, а на прощанье молвила:
— Запал ты мне в душу, сокол. Приходи ко мне на заимку. Буду ждать, желанный ты мой…
— Я вернусь, Василиса. Отцу с матерью о тебе поведаю и завтра же за тобой приеду. Станешь ли женой моей?
Василиса молча обвила его руками за шею и горячо поцеловала в губы…
Как теперь она там? Будет ждать в неведении да томиться. Отец не скоро соберется: наступает пора сенокосная. Исай, услышав, что сын просит у него родительского благословения, отозвался немногословно:
— Уж коли по сердцу пришлась — приводи девку. Молодка в хозяйстве не будет помехой.
На селе мужики оставались в тревоге. Татары могут вновь на вотчину наскочить и все порушить. Не пора ли всем миром в Москву подаваться за высокие каменные стены. Однако и там спасенья нет: в прошлый набег, почитай, все подмосковные бежане погибли. Уж не лучше ли в глухих лесах укрыться? Туда басурмане побаиваются забредать.
Может, и лучше, что не успел Василису на село привести. Бортник Матвей, ежели о татарах проведает, надежно укроет ее в лесных чащобах.
— Эгей, Иванка, чего голову повесил? — окликнул Болотникова бобыль. Ну-ка, угани загадку.
— Не до завирух нынче, — отмахнулся Иванка.
— Пущай болтает. Затейливый мужичонка, — поддержал бобыля Тимоха Шалый.
— Слушайте, православные. Скрыпит скрыпица, едет царица, просится у царя ночевать: «Пусти меня, царь, ночевать, мне не год годовать, одну ночь ночевать. Утром придут разбойнички, разобьют мои косточки, отнесут в пресветлый рай!»
Мужики зачесали затылки. А Афоня, посмеиваясь, крутил головой и все приговаривал:
— Ни в жизнь не угадать вам, родимые. Могу об заклад биться. Вот в белокаменную прибудем — в кабак пойдем. Ежели ковш винца мне поднесете поясню мудрость свою.
Через два дня посошные люди[87] подъехали к Москве.
Глава 46
МАМОН ПОТЕШАЕТСЯ
Устав от пыточных дел, Мамон весь день отсыпался. А к вечеру заявился в избу к приказчику. Тот с надеждой глянул на пятидесятника.
— Собрал бы поснедать чего, Егорыч. Притомился я малость. А уж потом о деле.
— Выведал что-нибудь, сердечный?
— Нашел следок… Тащи, говорю, на стол.
Калистрат обрадовано встрепенулся и засновал по горнице.
— Эгей, Авдотья! Накрывай стол. Наливочки доброй принеси дорогому гостю.
Скуп Калистрат Егорыч, но тут вовсю разошелся, приказал уставить стол обильной снедью. Авдотью хотел было отослать вниз к девкам. Но Мамон прогудел:
— Без хозяйки и стол не красен. Пущай сидит, Егорыч.
Авдотья глуповато хихикнула и плюхнулась на лавку. Калистрат налил гостю и супруге по чарке, а свою в сторону отставил, виновато развел руками.
— Нутро у меня побаливает. Не приемлю винца, сердешный. Ты уж прости.
— Коли хозяин не пьет — гостя не почитает, — буркнул Мамон и потянулся за шапкой.
— Ну да бог с тобой, выпью, — остановил пятидесятника Калистрат, испугавшись, что Мамон уйдет из избы.
Выпили по чарке, потянулись за снедью. Авдотья разом порозовела, навалилась пышной грудью на стол, зачавкала. Любила и поесть и выпить баба.
— Не томи, сердешный, — нетерпеливо протянул приказчик, качнувшись на лавке.
«Хлипкий на винцо. Еще пару чарок — и с ног долой», — подумал про себя пятидесятник, а вслух высказал:
— Хочу, Егорыч, вопрос тебе задать. Бывал ли кто-нибудь из наших селян в твоих хоромах?
— Окромя своих дворовых в горницу пути заказаны, сердешный.
— И ты, Авдотья, не видела?
Баба мотнула головой.
— Грешно мне чужих мужиков впущать. Одним своим осударем живу.
— А пошто к тебе Афонька Шмоток наведывался, матушка?
Авдотья всплеснула руками и вновь хихикнула.
— Совсем запамятовала, батюшка. Кошечку-голубушку мне мужичок доставил. У-ух, нехристь!
— Отчего нехристь, матушка? — полюбопытствовал Мамон.
— А как же, милостивец. Сам православный, а шапку под киот швырнул. Вот неразумный…
— Под кио-о-от? — тонко выдавил из себя Калистрат, приподнимаясь всем телом с лавки.
— Истинно так, осударь мой. Под святое место. Я его тогда еще осадила. Пошто, говорю, свою драную шапку на сундучок кинул, дурень…
— На сундучо-ок? — еще тоньше протянул приказчик и, хватаясь за грудь, шагнул к своей дородной супруге, закричал, вздымая кулаки. — Сама дура! Кнутом укажу тебя стегать нещадно! Куда сундучок подевался?
— Да что ты, батюшка, взбеленился. О том я не ведаю. Мужичок тот шапку поднял, кошечку мне оставил — и восвояси.
— У-у, лиходейка! — вскричал Калистрат Егорыч и снял со стены ременный кнут.
— Не кипятись, Егорыч. Спросу с Авдотьи нет. Вели лучше Афоньку в пыточную доставить, — произнес Мамон.
— Афоньку?.. Да как же это я, — растерянно заходил по горнице приказчик. — Ведь я же его намедни к князю отправил. Эка я опростоволосился. А с ним еще наилучших господских коней отослал.
— Теперь не уйдет. Завтра гонцов снарядим. На веревке за шею приведем — и в темницу, — успокоил Калистрата пятидесятник и ткнул волосатым пальцем на стол. — Осушим еще по чарочке. Хороша у тебя наливочка, Егорыч.
— Вовек тебя не забуду, коли грамотки сыщутся. И за труды твои отблагодарю, сердешный, — проговорил Калистрат и, забыв о своей хвори, выпил еще чарку. А затем и третью. И тотчас отяжелел, ткнулся редкой бороденкой в чашку с тертым хреном.
Мамон подмигнул Авдотье.
— Готов твой осударь. Уложи-ка его на лавку. Пущай отдохнет.
Авдотья, ухмыляясь во весь рот, легко, словно перышко, подняла своего благоверного на руки, отнесла на лавку, прикрыла кафтаном и вернулась к столу.
Калистрат Егорыч вскоре заливисто захрапел, а пятидесятник теснее придвинулся к бабе, обхватил ручищей за бедра.
— Ты чегай-то, батюшка, озорничаешь? — взвизгнув, повела плечами Авдотья. Однако от Мамона не отстранилась.
А пятидесятник, крепко стиснув дородную бабу, жарко зашептал ей на ухо:
— Чай, надоел тебе твой козел худосочный. Обидел тебя бог мужичком. Утешу тебя, обласкаю…
Авдотья вся обмякла, разомлела и податливо прижалась к могутному дружиннику…
Проспал Калистрат Егорыч до самой обедни. Едва поднялся с лавки. В голове — тяжесть пудовая, в глазах круги и нутро все переворачивает. Поминая недобрым словом пятидесятника, пошатываясь, побрел в кладовую, чтобы испить холодного квасу.
В саду под яблоней, поглаживая пухлыми руками кошек, развалилась Авдотья с довольным веселым лицом.
Приказчик чертыхнулся и вдруг вспомнил об Афоне Шмотке.
Снарядив в Москву трех холопов, Калистрат Егорыч напутствовал их:
— Афоньку хватайте тихо, чтобы князь о том не ведал. Доставите воровского человека — полтиной награжу.
Глава 47
НОВАЯ БЕДА
Из леса выехали к Москве-реке. Якушка привстал на стременах и, охнув, схватился за сердце.
— Горе-то какое, братцы…
Ратники глянули на Москву и глазам своим не поверили: на месте деревянного посада, нарядных рубленых боярских теремков и храмов, бревенчатых изб стрельцов и черного ремесленного люда дымилось пожарище. Нетронутыми остались лишь Китай-город да сам государев Кремль.
Пахло гарью. Над стольным градом плыл унылый благовест.
Ратники скинули шапки, перекрестились.
— Давно ли от пожара поднялась, а тут сызнова вся начисто выгорела, скорбно проронил Афоня.
87
Посошные люди — крестьяне, призванные на военную службу.