— Как, она уже покинула свою комнату? — воскликнул я в изумлении.
Трое моих собеседников несколько отодвинулись от нас с маркизом, так что мы могли говорить с глазу на глаз.
— Да, — отвечал он, улыбаясь. — Могу уверить, что она говорила о вас в таких выражениях, какие только может позволить себе девушка, говорящая о мужчине. Моя мать еще будет иметь случай принести вам свою благодарность. Надеюсь, что вы не пострадали.
Не давая себе отчета, я что-то пробормотал в ответ. Сент-Алэ вел себя совершенно иначе, чем я предполагал. Его спокойствие и веселость до такой степени не соответствовали настроению человека, которому пришлось только что услышать, что его дом сожжен, а управляющий убит, что я был озадачен. Одет он был с обычной своей щеголеватостью, хотя заметно было, что он не спал всю ночь. Несмотря на то, что разгром Сент-Алэ и поместья Мариньяка бесспорно опровергал все его прежние выкладки, он делал вид, что это его нисколько не беспокоит.
Все это сбивало меня с толку, но я тоже не показал виду, а лишь выразил надежду, что все пережитое не слишком сильно потрясло его сестру.
— Мы, Сент-Алэ, не сахарные, — отвечал он. — Она вполне отдохнула за ночь… Впрочем, я, кажется, помешал вашей беседе? — Он метнул на моих собеседников быстрый взгляд.
— В действительности вы должны благодарить не меня, а отца Бенедикта и Бютона, маркиз. Без их помощи…
— Да, — холодно заметил он. — Я слышал об этом. Позвольте мне привести вам некую притчу. Жил-был человек, сердитый на своего соседа за то, что у того урожай был лучше, чем у него; и вот он стал ходить тайно ночью (не раз, а много раз) на землю своего соседа и сделал так, что пустил к соседу ручей, протекавший мимо их ферм. Он устроил это так ловко, что вода не только залила все поля, но грозила даже потопить самого соседа, а, стало быть, и этого человека и его поля. Убедившись слишком поздно в своем безумии… Как вам нравится эта притча, отец Бенедикт? — неожиданно обратился он к кюре.
— Я ее не совсем понимаю, — ответил кюре.
— Я еще не превратился в лакея своих собственных людей, как хвастались эти рабы, — продолжал Сент-Алэ, насмешливо отвешивая поклон.
— Стыдитесь, маркиз! — воскликнул я, потеряв терпение. — Я уже сказал вам, что если бы не отец Бенедикт и Бютон, то мадемуазель и я…
— А я уже сказал вам, — прервал он меня раздраженно, — что я на этот счет думаю. Вот и все.
— Но вы, видимо, не знаете всего, что произошло! — воскликнул я, начиная сердиться от его несправедливости. — Вероятно, вы не знаете, что когда явились на помощь отец Бенедикт и Бютон, мадемуазель де Сент-Алэ и я находились в самом отчаянном положении, что они спасли нас с величайшим риском для себя, что, наконец, мы обязаны спасением скорее трехцветной кокарде, чем применению силы!
— Вот как! Вот как! — заговорил маркиз, мрачнея. — Я должен кое-что сказать по этому поводу. Но разрешите предварительно задать вам один вопрос. Верна ли моя догадка о том, что эти господа явились к вам от имени (извиняюсь заранее, если я перепутаю название) комитета общественной безопасности?
Я кивнул головой.
— Можно будет поздравить их с благоприятным ответом?
— Нет. Этот господин, — сказал я, указывая на капитана Юза, — обратился ко мне с некоторыми предложениями и высказал свои соображения в их пользу.
— Но я еще не высказал самого главного из них, — вмешался капитан, сухо поклонившись маркизу. — А понять его вам поможет сам маркиз де Сент-Алэ.
Маркиз бросил на него холодный взгляд.
— Очень вам благодарен, — презрительно заметил он. — Со временем, вероятно, нам придется еще поговорить с вами, но пока я беседую с виконтом де Со.
И, обернувшись ко мне, он заговорил снова:
— Итак, должен ли я предполагать, что предложения этих господ отклонены?
— Совершенно. Но из этого не следует, что я не питаю к ним благодарности.
— Вот как, — промолвил он. Потом, обернувшись, прибавил развязно: — Я вижу здесь вашего человека. Могу ли я дать ему поручение?
— Разумеется.
Он махнул рукой. Андрэ, стоявший у двери и наблюдавший за нами, подбежал к нему.
Маркиз опять обратился ко мне:
— Вы позволите?
Я молча поклонился.
— Иди сейчас, мой друг, к мадемуазель де Сент-Алэ, — сказал маркиз. — Она находится в зале. Попроси ее удостоить нас своим присутствием.
Андрэ поспешил в дом с каким-то особо торжественным видом. Мы, оставшись вдвоем, молчали. Мне страшно хотелось посоветоваться с отцом Бенедиктом, но я даже не смел взглянуть на него, ибо маркиз, продолжая сохранять на лице загадочную улыбку, не сводил с меня глаз.
Так мы стояли, пока в дверях не появилась мадемуазель. Остановившись на минуту, она затем робко двинулась дальше и подошла к нам.
На ней было платье, принадлежащее, должно быть, моей покойной матери и слишком длинное для нее. Но мне казалось, что оно удивительно шло ей. Плечи ее были прикрыты косынкой. Другую она надела на ненапудренные волосы, выбивавшиеся тонкими локонами на шее и висках.
Я не видел ее с тех пор, как ее сняли с моего седла, и теперь при свете ясного утра она показалась мне божественно красивой.
Приблизившись к нам, она даже не взглянула на меня: ее глаза были устремлены на маркиза, который притягивал ее к себе, словно магнит.
— Мадемуазель, — начал он, — я слышал, что своим спасением в прошлую ночь вы обязаны эмблеме, которая и теперь еще на вас. Эту эмблему не может носить ни один подданный его величества, не покрывая себя позором. Соблаговолите прежде всего снять ее.
То бледнея, то краснея, она бросала на нас умоляющие взоры.
— Монсеньер! — пробормотала она, как будто не понимая, в чем дело.
— Я, кажется, выразился совершенно ясно. Будьте добры снять это.
Она колебалась и, видимо, готова была расплакаться. Затем все же она принялась отшпиливать трехцветную кокарду, которую слуги, скорее всего без ее ведома, прикрепили к ее платью. Губы мадемуазель нервно подергивались, а пальцы заметно дрожали. Эта операция заняла довольно много времени.
Негодование охватило меня, но я решил не вмешиваться. Другие тоже смотрели на эту сцену с самым серьезным видом.