Сам Карданов, правда, вовсе и не думал, быстрее или медленнее (чем что?) продвигается это дело, ему, как и всегда, думать об этом было некогда, потому что он уже думал о структуре будущего материала. Две части — это легко. В первой части — проработка конкретных вопросов, развернутая программа будущих работ (спектра прилагаемых информационных услуг) будущего отдела или Центра; во второй — все, что он думает об этом деле, о роли информационного поиска в работе ученого, о смысле информации в двусмысленную эру добровольно-принудительного использования ЭВМ. Добровольного — потому что она работала быстро; принудительного — потому что она работала быстро и принуждала к быстрому ее использованию. А быстрота — залог черт его знает чего. Служенье муз не терпит суеты. Служенье науки — тоже вроде бы… Он изложит во второй части все, что имел сказать по этому поводу и что пока не говорил просто потому, что не находилось слушателей. А теперь… Слушателей Ростовцев обещает. Ну так он и изложит. Первая же часть — обычный план работ, который всегда должен уметь развернуть грамотный руководитель, если появилась возможность доппитания руководимого им подразделения. Дополнительного финансирования и организационной перестройки руководимого им коллектива, расширения и поддержки работ, которые ведет этот коллектив.
С первой частью он справится легко. Со второй — справится с удовольствием.
Он начал работать. И мог бы кончить работать, еще не доезжая до Львова. Не так мешали нескончаемая трапеза внизу и заяц, бежавший обочь вагона, как вчерашняя телефонограмма мил-дружка Юрия Андреевича: «Ты помнишь Танечку Грановскую?»
Ты помнишь ночной город, центр города, куда ты вышел продышаться перед сном, устроившись перед этим в гостиничном номере, повалявшись минут пять на роскошной казенной тахте, чтобы размять согбенный многочасовым автобусным сидением позвоночник? Ты будешь его помнить столько, сколько существует память.
Первый и последний раз в жизни ошеломленный встречей с иной цивилизацией. Какие там симпозиумы? Пусть завтра и послезавтра десять разгневанных мужчин — интеллектуально, конечно же, разгневанных — десять суперакадемиков страны учредят десять новых наук (столько, сколько учредил в свое время один Аристотель), пусть завтра и послезавтра исходишь ты оживший этот город, бывший Станислав, а ныне Ивано-Франковск, вдоль и поперек, и встретишь новых интересных людей, и с балконов этих замерших сейчас домов тебя будут приветствовать невиданные, совершенные в своей бездумности и дружелюбии женщины, — чего стоит все это? И что изменит? Первая массированная волна иной цивилизации, каменные плиты (а не асфальт), по которым ты твердо ступаешь бесстрашным дешевым туристом, как по грандиозному, вымершему, но безупречно сохранившемуся рыцарскому замку, витые, тяжелые в своем достоинстве и отрешенности решетки и венецианские стекла — свидание с архитектурой. С душой города. Наедине.
Что могут изменить завтра и послезавтра? Уже подсмотрено.
Какая удача, что этот автобус так долго петлял по двухрядным шоссейкам двух областей. Когда во Львове, сразу же около вокзала, он сел в этот автобус, было еще так светло, что никто не сомневался, что и в конечный пункт, в Ивано-Франковск, доберутся засветло. Вышло иначе. Старенький и маломощный автобусный антиэкспресс, что называется, пилил и пилил, остановки следовали так часто, что водитель начинал тормозить, подъезжая к следующей раньше, чем он успевал набрать скорость, отъехав от предыдущей. Причем остановки были частые, но долгие. Почти все пассажиры высыпали наружу, обязательно стремились куда-то отойти, что-то купить, чтобы потом, уже купив и снова подойдя, начинать оглядывать местность в поисках отсутствующего водителя.
Еще не проехали и половины пути, а уже стемнело окончательно и по-украински плотно. Уже нечего было покупать на остановках, потому что все было закрыто, но все равно все куда-то отлучались, потом перекликались в темноте и снова искали отсутствующего водителя. Водитель, молодой и веселый парень и вообще замечательной души человек, как только отыскивался, принимался ободрять притомившихся пассажиров, что им не о чем беспокоиться, потому что он лично проверял все колесные покрышки, а в случае чего есть и запаска.
Спасибо водителю, замечательной души человеку, добрались за полночь или ополночь, во всяком случае уже то, что называется в кромешной тьме, ног и того, что выше, под собой абсолютно не чуя.
Карданов разыскал гостиницу в центре города. В холле за небольшим столиком сидели три миловидные, приветливые женщины из оргкомитета конференции, они нашли его в списках участников (представитель прессы, личность, так сказать, аккредитованная), проставили против его фамилии соответствующую птичку, вручили ему буклет с программой конференции и круглый, величиной с бляху дикозападного шерифа значок с эмблемой и сообщили номер забронированного за ним гостиничного номера. Карданов поднялся в свой номер на третьем этаже, включил все освещение — бра над умывальником, центральный плафон, настольную лампу, — восхитился занавесями из благородного синего шелка, затем, повалявшись минут пять на роскошной казенной тахте, погасил иллюминацию, спустился вниз и вышел в город.
Вернулся он через час, примерно в час ночи, грустным, присмиревшим, продышавшимся теплым и тихим немосковским воздухом, насмотревшимся молчаливой неблочной архитектуры.
Вернулся он другим человеком, размышляя о том, возможно ли это — вернуться откуда бы то ни было другим человеком, и что вообще означает понятие «вернуться». Ведь если возвращаешься другим человеком, значит, прежним не возвращаешься. И если даже юмористы выдают такие, например, фразочки, что, мол, «ушел в себя и не вернулся», то как можно вернуться, уйдя из гостиницы в роковой час полночи, неизвестно на что надеясь, ведь Мефистофель последний раз посетил Европу лет четыреста — четыреста пятьдесят назад, и не было никакой возможности соответствовать этой архитектуре, которая требовала всего человека и, прежде всего, страстей его юности, а не закомпостированной бандероли командированного с авторучкой за тридцать пять копеек, прожившегося на стороне, а теперь пожелавшего вступить в интимный контакт. Эликсир молодости — вот что могло здесь помочь, и вот почему бессмертны средневековые легенды, ставящие вопрос ребром и понимающие, что без чуда не разрешить и малейшей проблемы. То есть разрешить, и даже каждый день разрешаешь, но — компромиссно. По типу «что-то же ведь надо делать», как, например, вернуться в конце концов в ту же гостиницу, все там же стоящую, с окончательно вымершим холлом, покинутым даже тремя представительницами оргкомитета, вернуться, чтобы просто подняться в свой номер и лечь спать, потому что гулять по ночному городу имеет смысл только, если это — город твоей юности.
Не выбираешь город, жену, книги, которые читаешь, — все происходит само собой, и нельзя сказать даже, что именно с тобой все происходит, но ничего не случается, никто не умирает, потому что умирают редко, и жизнь длится.
Но он не успел подняться к себе, потому что в пустой холл из пустынного города вошел мужчина, про которого можно было сказать «гигант», в просторном коричневом костюме, с плащом через одну руку и пузатым желтым, перетянутым двумя широкими ремнями чемоданом в другой. Он поставил чемодан на ковер и подошел к поднявшемуся из кресла Карданову.
— Профессор Кюрленис, — отрекомендовался он, не протягивая, впрочем, руки, а лишь полупоклоном обозначив представление. — Вильнюс. Викто́р Эмилиус Кюрленис. На каком этаже наша секция?
— Меня тоже зовут Виктор Трофимович Карданов, — сказал Карданов, — но я не из оргкомитета.
— О, коллега! — на этот раз гигант протянул Виктору гигантскую руку, обрамленную белеющей в полумраке манжетой.
Карданов протянутую руку пожал, но ему опять пришлось возразить:
— Я из Москвы. Буду писать о вашем симпозиуме.
— О, пресса! — гигант молча, с видимым восхищением продолжал трясти руку Карданова, не в силах, вероятно, выразить все свое понимание ответственности задач, стоящих перед его новым знакомым.