— Это правда, — медленно сказал Мэби, — но никаких вещественных следов их победы, кроме этих вот выбеленных солнцем развалин, не сохранилось.
— И все же когда-то они победили, — сказал Удомо.
— А что толку от такой победы? — возразила Лоис.
— Она доказывает, что эти люди жили и что они обладали мужеством, — сказал Удомо. — Доказывает, что они были настоящими мужчинами и действовали, как подобает мужчинам.
Мэби посмотрел на Удомо и подумал: здесь он такой же, как все, здесь не чувствуется его внутренней силы. Мэби принялся набивать трубку. Лоис вынимала из рюкзака еду, фрукты и термосы. Никто из них, казалось, не замечал палящего солнца.
— А вот это, — задумчиво сказал Мэби, — результат их действий. Вот эти побелевшие камни. И, может, среди них лежат превратившиеся в белую пыль и гальку человеческие кости и кости животных. Помните, Лоис?
— Вот все, что осталось от былого могущества. Какой же смысл всего этого?
— Смысл тот, что мы живем, Пол, — сказала Лоис, — и участвуем в хороводе жизни.
— Как дети?
— Да, милый. Как дети. Бессмертия нет. Мы живем только раз. Вот почему — мне незачем скрывать это от вас, Пол, — вот почему я решила не отказываться от счастья с Майклом в настоящем. Я хотела бы, чтобы он навсегда остался здесь со мной. Я знаю, мы могли бы быть счастливы, могли бы иметь детей и прожить долгую и счастливую жизнь. По-моему, это и есть настоящая жизнь. В ней я вижу больше правды, больше смысла, чем в вашей мечте об освобождении. Если бы я хоть на секунду поверила, что осуществление вашей мечты может что-то изменить в мире, я никогда не посмела бы сказать ему это. Но я знаю…
Удомо подошел к ней, сел рядом и обнял.
— Это не мечта, — сказал он. — И даже если это мечта, для меня она реальнее того, что ты называешь настоящей жизнью… Я никогда не читал стихов, как ты или Мэби, но я верю, что они прекрасны. Для меня же прекрасна мечта об освобождении моего народа. Прекрасна свобода. Я знаю, вы думаете, что меня ничто не интересует, кроме политики. Но это не политика. Это мой народ, Лоис. И для меня это поэзия.
Лоис высвободилась из его объятий и подошла к парапету.
— А я думаю, что каждый из вас по-своему прав, — сказал Мэби.
Лоис перегнулась через парапет. Далеко внизу расстилалась зеленая земля. Там, где кончалась земля, начиналось море, казавшееся отсюда черным.
«Я совсем потеряла гордость, — думала она, — даже странно».
Мэби перевел взгляд с Лоис на Удомо. «Я ошибся, — подумал он. — Он и здесь кажется больше всех, увереннее всех».
Лоис повернулась и подошла к ним.
— Хорошо, Майкл. Сейчас ты принадлежишь мне. Это наше счастье — счастье сегодняшнего дня. Мое и твое. А когда придет время тебе уходить, я не стану тебя удерживать.
Она села рядом с ним. Он взял ее руку в свою.
— Важно то, что у человека в сердце, — сказал Удомо. — Наступит день, и ты приедешь к нам, ко мне. Если я уйду, это вовсе не будет означать, что я ушел навсегда. Ты приедешь ко мне. Мы же договорились.
— Но вас может постичь неудача, Майкл. Тебя могут убить.
— Неудачи не будет, — сказал Удомо.
— Да, — подтвердил Мэби. — На этот раз неудачи быть не должно.
— И ты можешь измениться, — продолжала Лоис. — А я хочу, чтобы наша любовь осталась неоскверненной, чистой, или пусть не будет никакой. Никогда еще у меня не было ничего прекраснее этой любви.
— Вот почему я побаиваюсь вас, женщин, — сказал Мэби. — Вы сами творите себе кумиров, а потом предъявляете к ним непомерные требования. Ну, а я для этого слабоват.
— Я не изменюсь, — сказал Удомо.
— Да она вовсе не о том, Майкл, — нетерпеливо перебил его Мэби.
— Ешьте поскорее и давайте собираться в обратный путь, — сказала Лоис. — А то мы не попадем домой вовремя.
— Лоис, — мягко сказал Мэби, — даже Майкл — всего лишь человек.
— Садитесь поближе и ешьте. — Лоис прислонилась к плечу Удомо.
Мрачным, холодным сентябрьским вечером, через неделю после их возвращения с юга, Эдибхой уехал в Панафрику. Проводить его на вокзал пришли все: Лоис, Удомо, Джо Фэрз, Лэнвуд, Мхенди, Мэби. Удомо держал пакет с сотней экземпляров последнего номера «Освободителя» — журнала, который они печатали на ротаторе. Эдибхой должен был увезти его с собой. Они толпились вокруг него — истекали последние минуты. Лицо Эдибхоя сияло, как обычно, радостной улыбкой.
— Не забывайте, вы — наш Иоанн Креститель, — говорил Лэнвуд. — Прокладывайте же нам путь.
— Берегите себя, — сказала Лоис.
— И пиши изредка, — прибавила Джо Фэрз.
— Спасибо за все, Джо, — сказал Эдибхой. — Вы обе много сделали для всех нас, а ты очень много сделала для меня. Спасибо! И вам, Лоис, спасибо. Берегите тут моего земляка.
Все были немного навеселе. Даже Лэнвуд и Удомо. Выпито было две бутылки шампанского.
— Приготовь мне там домик, — сказал Мхенди, — и пусть меня ждет в нем простая милая женщина.
— Будет сделано, друг! Будет сделано!
— Прошу пассажиров занять места, — раздался голос кондуктора.
Эдибхой повернулся к Удомо, улыбка исчезла с его лица. Глаза стали холодными и серьезными.
— Что ж, земляк, пора…
— Да, — сказал Удомо, — и помни, я жду.
Они крепко пожали друг другу руки. Удомо почувствовал, что Эдибхой кладет ему что-то в карман.
— Тебе они здесь пригодятся.
— Для меня важнее другое.
— Я знаю, земляк. И не подведу.
Кондуктор быстро шел вдоль состава, закрывая двери.
— О, Дик… — Казалось, Джо Фэрз только сейчас поняла, что он действительно уезжает. Она порывисто обняла его и отвернулась.
Эдибхой пожимал всем руки.
— Побыстрей! — крикнул кондуктор и, приложив к губам свисток, засвистел.
Эдибхой вошел в вагон. Поезд тронулся.
«Вот так и он уедет», — подумала Лоис. И тут же почувствовала на себе внимательный взгляд Мэби.
— Вот так и он уедет, — прошептала она.
— Так уедем мы все. Мы принадлежим Африке, а не Африка нам.
Эдибхой высунулся в окно вагона.
— Теперь все зависит от тебя, — крикнул Удомо. В голосе его звучало волнение.
Эдибхой молча кивнул. Его белый платок долго трепетал в окне, пока наконец не исчез из виду.
— Начало положено, — сказал Лэнвуд.
Удомо сунул руку в карман и нащупал пачку фунтовых банкнот, которые положил туда Эдибхой.
— Да, — сказал он, — начало положено. Пошли!
Когда они выходили из здания вокзала, Лоис взяла его под руку.
В тот же вечер Удомо перевез к ней свои вещи.
Месяц спустя Джо Фэрз потеряла работу.
В свое первое безработное утро она вышла в гостиную в легком халатике. Удомо сидел за письменным столом в углу возле стеклянной двери — он превратил этот уголок в свой кабинет — и читал первое письмо от Эдибхоя.
— Привет, Майк! Вы уже завтракали?
Он на миг поднял глаза:
— Давным-давно. Вместе с Лоис.
— Несколько дней я буду отсыпаться. Боже, до чего хорошо не работать. Эту неделю я, пожалуй, не буду искать новую. Хотите кофе?
— Хочу.
Она пошла варить кофе.
«Пустое письмо, — разочарованно думал Удомо. — Правда, Эдибхой недавно приехал. Глупо ожидать чего-то, кроме известия о приезде. И все же…»
Он отложил письмо и стал перепечатывать статью для следующего номера «Освободителя». Если бы только можно было печатать его в типографии! Эти проклятые восковки съедали у них с Лоис все время. Ничего, когда-нибудь у них будет и типография. Он работал, не отрываясь, пока не вошла Джо Фэрз, неся поднос с кофе и завтраком.
12
Жеймс Элрой Шлэккер. Золотое путешествие в Самарканд. (Перевод А. Сергеева.)