Ему вдруг захотелось вернуться в Политехнический институт. Из солидного члена реввоенсовета превратиться в мальчишку-студента, завершить курс кораблестроительных наук. Неужели это когда-нибудь сбудется? Или он плывет навстречу смерти, своей роковой судьбе?..
…Да, все было именно здесь: Троя, Пергам, родина Гераклита — Эфес, родина великого Гомера — Смирна, или Измир.
— В Эфесе находился тот самый храм Артемиды, сожженный Геростратом, — продолжал Гравицкий. — Крез тоже из здешних мест. Геродот, Эскулап, врач Гален — все в одной мраморной чаше…
Даже на верхней палубе воздух казался застоявшимся. Пахло машинным маслом и горячим дымом. Обоим казалось, что опасность уже миновала: Эгейское море было перед ними, а там другие законы и правила.
Неожиданно с анатолийского берега, от Кумкале, где, собственно, и находился Гиссарлыкский холм, отделился сторожевой катер. Тревога! Из рупора неслась ругань на греческом и плохом английском.
— Греки, — с облегчением произнес генерал.
— Сас паракало, милатэ ихё! — крикнул он в свою очередь грекам в рупор. — Калос сас врикамэ!
— Что вы сказали?
— Я сказал, чтобы говорили медленнее, а то ничего не понять. И поприветствовал: мол, рады вас видеть.
Макошин невольно улыбнулся.
Пароход остановился, греки замолчали. Видимо, звуки родной речи произвели на них впечатление. Моряки были во френчах и затейливых головных уборах, расшитых золотой вязью.
— Можно подумать, будто пожаловали швейцары из нашей гостиницы.
Грудь Гравицкого была украшена царскими и иностранными орденами и медалями. Бельгийский крест Леопольда I с лавровым венком и девизом «В единении сила»; серебряный английский орден; французский военный крест; итальянская и еще какие-то медали. Он специально нацепил все регалии, чтоб иностранный патруль сразу видел, с кем имеет дело.
Патруль с примкнутыми к винтовкам штыками поднялся на палубу. При виде врангелевского генерала в полном параде произошло замешательство.
— Калимэра… Доброе утро, — пробормотал офицер. Генерал не стал ждать, пока у него потребуют документы, протянул их офицеру.
— О, росос кирие генераль Гравицкий! Врангель, Слащев…
На хорошем греческом генерал объяснил, что послан с заданием вывезти с Лемноса корпус Слащева в Константинополь.
Это произвело настоящий фурор. Греки оживились, загалдели. Наконец-то греческий остров будет свободен от непрошеных постояльцев! По всей видимости, предполагаемую эвакуацию они связали с обострением отношений между Врангелем, англичанами и французами.
— Выход судов в море из Дарданелл разрешен ровно в шесть часов, — поспешно сказал офицер, — сейчас пятый час. Но в данном случае можно пренебречь правилом, существующим для пассажирских судов. Вы — судно военное. Счастливого пути!
Катер ушел. «Решид-паша» устремился в Эгейское море.
Эгейское море… Наконец-то! Что-то шевельнулось в душе Макошина: а ведь это действительно из юности, из сказок и мифов!
Макошин глядел на юго-запад в белесую дымку, из которой проступали очертания островов, и вдруг тревога снова завладела им. Сейчас все предприятие вдруг показалось ему сплошным безумием. Эгейское море. А дальше — Средиземное… Три советских чекиста стоят на палубе турецкого парохода, плывущего в неизвестность, и находятся они, по сути, в самом центре враждебных сил. В случае чего, уйти некуда. У них нет с собой оружия — таковы правила игры. Сообщат ли греки в Константинополь о следовании «Решид-паши» на Лемнос? А через несколько часов — встреча с вешателем Слащевым, он-то и прикажет всех нас немедленно арестовать и к стенке… Эх, маузер бы да пару гранат! Он даже заскрипел зубами от сознания своего бессилия.
Английский миноносец шел им навстречу, все увеличиваясь в размерах. Неприветливая серая туша надвигалась стремительно.
— На левый борт! — скомандовал Гравицкий. — Пусть видят, как мы приветствуем союзничков.
Когда миноносец поравнялся с ними, «Решид-паша» приветственно загудел. Гравицкий приложил руку к фуражке. Но англичанин не удостоил их вниманием, прошел молча и вскоре растаял в сизой дымке.
Они все время шли на юго-запад, в сторону Греции, огибая небольшие острова. Имброс и Тендос как бы прикрывали вход в Дарданеллы. Из-за туч ослепительно брызнуло солнце, и Макошин увидел впереди по курсу лиловую скалистую вершину.
— Лемнос… — сказал Гравицкий. — Мы у цели.
До мировой войны такие острова, как Лемнос, Самофракия, Имброс и Тендос, не считались «проклятыми дырами». Они занимали доминирующее положение над пространством перед Дарданеллами. Глава кадетов Милюков старался уверить царское правительство: «…стратегическая задача обеспечения нашего выхода в Средиземное море не может быть разрешена безотносительно к судьбе этих островов». Слащев придерживался такого же мнения. И вот ирония судьбы: Слащев оказался словно бы хозяином Лемноса. Он мог контролировать и Самофракию и Тендос вместе с Имбросом. Но царской России больше не существовало, а выход в Средиземное море контролировали все-таки англичане и французы.
Унылый, пустынный Лемнос превратился в белоэмигрантскую дыру, по сути, в место страшного заключения почти четырех тысяч человек, загнанных в бараки и землянки, построенные наспех. Бежать отсюда невозможно. Но бегут. Нападают на местных рыбаков, отнимают лодки и уплывают в неизвестном направлении. А стратег Милюков сидит в Париже, продолжает плести интриги против красных, подстрекать. Но даже до твердолобого Милюкова наконец дошло. Генерал Гравицкий прихватил с собой газетку «Парижские новости». В ней опубликовано интервью с Милюковым: «Вы вновь спрашиваете, что делать после Крымской катастрофы? Не знаю. Я лишь считаю невозможным продолжение вооруженной борьбы под командой Врангеля, его офицерства и его политиков-чиновников». Давно ли Милюков и Врангель обменивались любезными телеграммами! Ну а что обо всем этом думает генерал Слащев, оказавшийся, по существу, в самой дрянной мышеловке?! Врангель ведь тоже может улизнуть из Константинополя в Сербию или в Париж, бросив Слащева и его корпус на произвол судьбы: выпутывайтесь, мол, господа, как знаете!
…Старый, как мир, Лемнос. Выветренные скалы, покрытые кое-где колючим тамариском и желтыми цветами бессмертника. Некая унылость во всем облике острова. Он возвышается как бы в центре морского пространства между Дарданеллами и греческим полуостровом Айок-Орос; а чуть дальше — Салоники, материковая Греция. Но близость материка не ощущается. Медленно вздымается и опускается маслянистое море.
«Решид-паша», вспугивая стаи чаек, подошел к каменному причалу. Загрохотала якорная цепь. Появление большого судна в здешних водах вызвало на берегу оживление. Его, наверное, давно заметили и гадали: завернет на остров или пройдет мимо? Даже здесь, на сороковой широте, было холодновато, солдаты на берегу еще не сняли шинелей.
Они стояли, солдаты, казаки, офицеры, и ждали: кого принесло? А на палубе — никого, кроме турецких матросов. Ничего особенного так и не случилось. Один-единственный человек спустился по трапу: генерал Гравицкий. Без всякого сопровождения.
Гравицкий направился в штаб Слащева, расположенный в приземистом бело-голубом домике с колоннами, закрытом утесами от всех ветров. Ему доводилось здесь бывать. Не взглянув на часового у дверей штаба, он прошел в помещение. Офицеры уже были заняты, по всей видимости, игрой в железку. Как знал Гравицкий, в карты садились играть с утра.
Вечером обычно пили, перебивая друг друга, говорили о женщинах, за циничными замечаниями скрывая тоску по дому и тревожные мысли о своей судьбе; отрезанность от всего мира, нудное бездействие, полное неведение того, что творится вокруг, томило каждого из них. Тут уже никто не вспоминал об офицерской чести, рассказывали сальные анекдоты, все надоели друг другу, у всех истрепались нервы от напрасных ожиданий и тревоги.