— А знаете, граф, у меня врагов не меньше, чем у вас, — сказал Потемкин таким тоном, словно это делало ему честь. — Всему виной ордена, которые на меня нацепили. Зависть — вот где начало злу.
Беседуя, они приблизились к императрице, смотревшей в окно. За окном после дождя было еще сыро. Над черной дорогой низко носились вороны, высматривая выползших дождевых червей и с жадностью их заглатывая.
— Как они радуются возможности набить зобы бедными существами! — задумчиво промолвила Екатерина и, помолчав, добавила: — Все пожирают друг друга на этом свете!
Сказано было сильно, но в словах не чувствовалось искренности. Румянцев давно заметил: государыня часто говорила умные слова, не боясь обнажить правды, но делала это не из убеждений ума и сердца, а чтобы поразить слушателей величием своего рассудка, добротой души. То была игра, и только.
Потемкин счел нужным выразить восхищение государыне, Румянцев же промолчал, и это его молчание неприятно задело Екатерину. Заметно помрачнев, она вернулась к своему рабочему столу и снова потянулась к табакерке, однако на сей раз нюхать табак не стала — открыла крышку и тотчас ее захлопнула.
— Я рада, что договорилась о главном, — сухо сказала она Румянцеву. — Об остальном вам расскажет Никита Панин. Граф подготовил для вас подробную инструкцию.
Румянцев стал откланиваться.
Фридрих II встретил великого князя Павла и сопровождавших его лиц с большими почестями. На церемонии по случаю этого события участвовала вся столичная знать, весь генеральный военный штаб.
Король был торжествен и красноречив.
— Господа, — говорил он, обращаясь к гостям и своим соотечественникам, — я рад возможности еще раз выразить наше желание жить в вечной дружбе с великой Российской империей. Пока мы вместе, пока связаны дружбой, нам не страшны никакие бури, и ни одна держава не осмелится затмить солнце над Европой дымом военных пожарищ.
Павел слушал прусского короля, не сводя с него восхищенно-преданных глаз, Румянцев — с выражением человека, заранее знающего, что будут говорить в подобных случаях.
Кончив приветственную речь, король приблизился к гостям, облобызал великого князя, после чего обратился к Румянцеву, склонившему перед ним голову:
— Приветствую победителя оттоманов! — И после паузы добавил полушутливо: — Я нахожу большое сходство между вами и моим генералом Винтерфельдом.
— Государь. — отвечал Румянцев, — для меня было бы весьма лестно хоть немного походить на генерала, столь славно служившего великому Фридриху.
Король сделал вид, что не заметил иронии в словах русского фельдмаршала.
— О нет, граф, вы не этим должны гордиться, а победами вашими, которые передадут имя Румянцева позднейшему потомству.
Он представил гостям принца Вюртембергского, отца невесты, и других принцев. Вюртембергский и Румянцев уже знали друг друга заочно: они противоборствовали у стен Кольберга в Семилетнюю войну. Принц, в то время еще молодой, полный энергии, всеми силами старался удержать крепость, сражался упорно, но в конце концов отступил. Сейчас с сеткой морщин под глазами — неумолимым признаком приближающейся старости, — он стоял рядом с королем, стоял не как враг, а как друг, будущий родственник императорской фамилии России.
— Знакомство с вашим превосходительством, — сказал принц, — делает мне большую честь.
Румянцев ответил ему подобным же комплиментом.
После представления гостям приближенных короля состоялась церемония вручения наград и подарков. На Румянцева король возложил орден Черного Орла. «Ну вот, — подумал при этом фельдмаршал со сдержанной усмешкой, — теперь и я с Потемкиным поравнялся».
Немцы — народ аккуратный, знающий цену времени. Пребывание высокого русского посольства в Берлине было расписано буквально по часам. На следующий день после приема в королевском дворце гостей повезли в Потсдам, где к тому времени собрались войска для военной игры. Его величеству вздумалось потешить их примерным представлением Кагульского сражения.
Фридрих лично командовал действиями войск. А войска действовали как хорошо налаженный механизм. На представляемом поле «боя» было все — пушечная и ружейная пальба, бой барабанов, стремительное движение атакующих колонн, паническое бегство толпы, изображавшей турецкую армию, — ничего не упустили устроители потехи. Не было самой малости — того, что пришлось увидеть и испытать Румянцеву в действительном сражении, не было правды войны, не было крови, пота, разъяренных лиц, криков ужаса и стонов раненых. То была игра, и ничего больше. Тем не менее игра эта привела Павла в ребяческое восхищение. Глядя на красивые, вымуштрованные каре, он дергался на месте, обращался к Румянцеву:
— Не правда ли, граф, все это восхитительно! Русские так не сумеют.
Румянцев откровенно хмурился. Великого князя занимала лишь внешняя сторона, ни о чем другом он не думал. А надо бы! Русские, может быть, и в самом деле не смогли бы изобразить игру с таким блеском, как это делали королевские войска. Зато русские сумели сделать то, что сейчас здесь изображали!
Едва кончилось «сражение», как глашатаи стали звать на пир в честь «победителей». На пиру придерживались русских обычаев. Произносили тосты, пили, ели, потом снова пили. После каждого тоста — пушечный салют.
Румянцев почти не пил и не ел. Ему было неловко смотреть на великого князя, раболепствовавшего перед королем и его генералами. Он думал о том, что наследник русского престола так же недалек умом, как и его покойный родитель, и что восшествие его на престол обернется для России несчастней.
После пира гостей пригласили на заседание Берлинской академии наук. Румянцева, как и великого князя, усадили рядом с королем, в то время как принцы, а их было пятеро, остались стоять за их креслами.
Обращаясь к монарху и его гостям, великий формей произнес проникновенную речь, начиненную восхвалениями добродетелей наследника Российского престола. Он говорил:
— Великая и процветающая империя, предназначенная вашему высочеству, всегда будет опираться на столбы столь же прочные, каковые и ныне поддерживают ее. Пусть же в советах ваших всегда первенствуют министры, а в армиях, — тут формей обратил взор на Румянцева, — полководцы, одинаково любимые Минервою и Марсом. Да будет так! Сей герой здесь, и я невольным образом предаюсь восторгу, ощущаемому мною при виде великого Румянцева, который еще долгое время будет ангелом-хранителем России! Распространив ужас своего победоносного оружия за Дунаем, — продолжал оратор, — он ныне украшает берега Шпрее доблестями, не менее славными, возбуждающими удивление. Но чтобы достойно возвеличить мужа, который с храбростью Ахиллеса соединяет добродетели Энея, надобно вызвать тени Гомера и Вергилия, ибо голос мой для сего недостаточен.
Слава Богу, в академии исправно учились красноречию. Здесь знали, что говорить и как говорить.
— Вы, кажется, утомлены, граф? — обратил внимание король на невеселое настроение Румянцева.
— О нет, ваше величество, — возразил Румянцев,— просто мне взгрустнулось от мысли, что ничем не смогу отплатить оказанное мне внимание.
Из Берлина в Россию Румянцев выехал вместе со свадебным поездом, но в дороге, с согласия великого князя, повернул в Киев. На его плечах все еще лежали обязанности президента Малороссийской коллегии, и он рассчитывал сделать там кое-какие распоряжения. Впрочем, поводом для такого решения было не только это. Ему не хотелось участвовать в свадебных торжествах в Петербурге, не хотелось находиться рядом с теми, кто на глазах говорил сладкие речи, а за пазухой держал камень.
Дел в Киеве и загородном имении оказалось больше, чем он ожидал. Они задержали его надолго. В Петербург он смог вернуться только через год. Принцесса Вюртембергская к тому времени была уже обвенчана с наследником престола под именем Марии Федоровны.
В доме семейства Брюс, где он остановился по приезде в Петербург, его ожидала масса новостей: небывалое наводнение, подвергшее ужасу весь город; появление новых фаворитов, незнатных родом и ранее никому не известных; возвращение из южных губерний светлейшего князя Потемкина. Особенно муссировалась последняя новость. Когда князь покинул Петербург, кое-кто решил, что карьере его пришел конец, поскольку у государыни объявились новые «развлекатели». Но вот он вернулся, и все увидели, что его значение при дворе совсем не убавилось, наоборот, он стал еще влиятельнее. Во всяком случае, государыня видела в нем свою главную опору.