Рассмеявшись, Екатерина сказала Потемкину:
— Узнаю Николая-угодника!
И тут же, сохраняя веселость, обратилась к графу Воронцову:
— Скачите обратно и скажите графу, что мы не турки и уломать нас ему не удастся. Торжества не отменяются. Да предупредите, чтобы поторопился, иначе опоздает на обед.
Румянцев опоздал не только на обед, но и на ужин. В Москву он въехал глубокой ночью, когда его уже не ждали. Десять лет не был он в Москве — с того момента, когда выехал на должность президента Малороссийской коллегии. Десять лет!.. Много событий миновало с тех пор. Не раз пылала Москва в пожарах, черной смертью пробушевала в ней дума, и, несмотря ни на что, она почти не изменилась! Крепко же стоит первопрестольный град!
Когда Румянцев подъехал к своему дому, в некоторых окнах еще горел свет, во дворе тявкала собака. Слуги, услышав шум подъехавшей коляски и догадавшись, кто мог пожаловать в такой поздний час, открыли ворота. Собака перестала лаять, зато поднялся переполох — началась беготня, двор огласился мужскими и женскими голосами.
На шум вышла сама графиня. Увидев супруга, кинулась навстречу:
— С возвращением, батюшка!
Румянцев ткнулся губами в ее пухлую щеку и прошел в горницу.
— Дети дома?
— Николай с Сергеем в Петербурге, а Миша остался с офицерами в Коломенском, где государыня остановилась. Должно быть, еще веселятся. Тебя ждали. Народу съехалось — глазом не охватишь, — торопилась все выложить графиня, — весь Петербург приехал, все генералы, все сенаторы.
— И братец твой тоже?
— Князь Александр Михайлович в Петербурге за главного оставлен.
Вошел с сундучком адъютант фельдмаршала, ехавший с ним в одной коляске, и графиня, оживившись, снова стала рассказывать о торжествах — какие собрались знаменитости, какие потехи, увеселения представлялись сегодня и какие ожидаются завтра. Слушая, адъютант улыбался во весь рот, по всему, от мысли об ожидавших его удовольствиях. Румянцев молча хмурился. Он не испытывал радости от почестей, дождем посыпавшихся на него. Война, доведенная им до победного конца, открыла ему что-то такое, чему нельзя было радоваться, что наполняло душу смутной тревогой. Доктор, которому он по пути в Москву чистосердечно открылся, сказал, что это у него от усталости. Но усталость ли только была сему причиной?..
— Не прикажешь ли подать ужин, батюшка? — прервала его мысли супруга.
— Благодарствую. Лучше распорядись приготовить постель. Я хочу спать.
— Сейчас, батюшка, сейчас…
Засуетившись, графиня стала подыматься на второй этаж. Глядя на ее раздавшуюся спину, на растолстевшие ноги, Румянцев подумал: «Как же она постарела! Впрочем, я тоже уже не молодой».
Он сказал адъютанту, чтобы ужинал один, и медленно, превозмогая усталость, последовал за супругой.
Прошел год после торжеств по случаю мира, но разговоры об этом событии не затихали. В княжеских и графских салонах с удовольствием вспоминали, каким весельем были озарены те дни. Вспоминали, как на маскараде, устроенном на другой день после приезда Румянцева, императрица, одевшись в мужской костюм, заинтриговывала хорошеньких женщин, изысканно ухаживая за ними. Ухаживания за одной красавицей зашли так далеко, что та в порыве увлечения не удержалась и сорвала с нее маску. Чувствительной красавице пришлось сделать внушение за нарушение условий, предписываемых маскарадом.
О самом виновнике торжеств — Румянцеве — говорили пожимая плечами. Дивились его мрачности. Угрюм, неулыбчив. С чего бы это? Вроде бы все человеку дали, слава выше головы, а ему все, кажись, мало…
Ох уж эти светские салоны! Чего только в них не услышишь!
Уставший от войны, Румянцев мечтал о целебных водах. Однако государыня дала понять, что ей нужны его советы, и из Москвы он поехал в Петербург. Бог с ними, с этими водами, никуда они не уйдут. Он чувствовал в себе еще достаточно сил и был готов принять участие в решении важных государственных проблем, связанных с упрочением мира. Но получилось так, что в Петербурге он оказался за кругом лиц, делавших «большую политику». Мир «упрочали» без него.
Правда, государыня была к нему по-прежнему милостива, внимательна. Для проживания в столице предоставила ему роскошный дом, содержавшийся за счет казны, хотя его супруга и снимала здесь отдельный дом и он мог жить с нею под одной крышей. Оказывая такую милость, государыня, видимо, исходила из того, что графу будет покойнее жить отдельно от графини, ходили слухи, будто она совсем ему опостылела.
В ноябре высочайшим рескриптом Румянцев был назначен командующим всей российской кавалерией. Новое назначение было почетно, но не давало доступа в близкое окружение императрицы. Государственными делами заправляли прежние лица, если не считать Потемкина. Возвышение Потемкина представлялось поразительным. В первое время после возвращения с московских торжеств он еще не оказывал решающего влияния на государственные дела. Проживая во дворце, он целыми днями валялся на диване, в то время как его многочисленные поклонники и поклонницы раболепствовали перед ним, донося в мельчайших подробностях о веем, что творилось в Петербурге. Но вот Екатерина пожаловала его поручиком кавалергардского корпуса, исходатайствовала ему княжеское достоинство Римской империи с титулом светлейшего, и он тотчас, оставив диван, ринулся к вершинам власти, отпихивая локтями стоявших на его пути дряхлеющих сановников, к которым императрица уже теряла интерес. На его новый рывок к высотам не могли не обратить внимания зарубежные державы. Его имя стало предметом разговоров в европейских столицах. Многие монархи стали искать в нем союзника. Польский король препроводил ему ордена Белого Орла и Святого Станислава, принц Генрих от имени прусского короля Фридриха II возложил на него ленту Черного Орла. Ордена своих государств прислали ему также короли Дании и Швеции.
Между тем Румянцев продолжал жить в отведенном ему доме, испытывал чувство, сходное с тем, какое испытывает человек, забытый в приемной особы, обещавшей распорядиться его судьбой. Жизнь протекала однообразно. Днем большую часть времени он проводил за книгами, иногда ездил к жене обедать или навещал семейство Брюс, где черпал информацию о придворной жизни. С наступлением вечера выезжал в Эрмитаж на приемы, устраиваемые ее величеством.
Приемы были большие, средние и малые. На большие приглашалась вся знать и все иностранные посланники. Во время таких приемов устраивались пышные балы, которые сменялись спектаклями. На балах каждая дама имела обычно по два кавалера, которые с нею и танцевали и ужинали.
Средние приемы отличались от больших лишь числом людей. Другое дело — малые приемы. На них бывали только члены императорской фамилии и приближенные императрицы. Приглашение постороннего лица считалось знаком исключительной царской милости. Румянцев посещал такие приемы с необъяснимой душевной неудовлетворенностью. Он чувствовал себя лишним в этом избранном обществе и каждый раз ни о чем другом не думал, как только скорее вернуться в свое привычное одиночество.
Однажды — это случилось несколько недель спустя после неожиданной смерти невестки императрицы[37] — Румянцев получил приглашение на очередной прием, на котором должны были показать свое искусство знаменитые европейские музыканты. Он приехал в Эрмитаж с некоторым опозданием, когда концерт уже начался.
Собравшиеся находились в круглом зале. Чтобы попасть туда, нужно было пройти ряд смежных комнат и галерей, отличавшихся друг от друга своеобразием внутреннего устройства, мебели и украшений.
Зал был полупуст. В креслах сидело человек двадцать, не больше. Перед ними выступали трое: скрипач, виолончелист и арфистка. Екатерина не очень понимала музыку, больше того, она ее не любила, но, не желая отставать от моды, задаваемой европейскими дворами, приглашала в Петербург лучших музыкантов из Италии, Франции и других стран.
37
Имеется в виду смерть первой жены великого князя Павла Петровича — Натальи Алексеевны (в девичестве — принцессы Гессен-Дармштадтской Вильгельмины) в апреле 1776 г.