На красной черте дрожали стрелки манометров в котельных, а в продуваемых щитовых и брусчатых, привезенных сюда за тысячи верст, сборных домах замерзала вода, в неутепленных подъездах то и дело взрывались размороженные батареи.
Густела от холода нефть во временных трубопроводах, кинутых наспех поверх болот. Стоило оператору проморгать падение давления в трубе, и готова пробка, и нефтепровод по швам: катастрофа!
Каждую ночь в больницу привозили обмороженных. Клара Викториновна сутками не показывалась дома. Под «скорую медицинскую помощь» оборудовали несколько вездеходов.
Маломощная аварийная служба сбивалась с ног. Черкасову, Бакутину, Рогову и иным, хоть как-то причастным к организации быта, бесцеремонно звонили в любой час ночи, требуя, прося, угрожая.
Не по разу в ночь выла пожарная сирена. Спасаясь от лютой стужи, турмаганцы мастерили мощные электрические «козлы», устанавливали самодельные электрокамины и печи, от которых сгорел не один балок. Пока пожарные машины пробивались по бездорожью к пылающему вагончику, от него оставался лишь металлический скелет. Едва отстояли от огня единственную пекарню, и три дня Турмаган жил без хлеба на макаронах и крупе. В больнице и детсаде пекли блины, оладьи, лепешки. Подобрали и поели почти весь неприкосновенный запас сухарей.
Спеленутые холодом, замерли краны, задрав стылые металлические хоботы в белую мглу и как будто беззвучно воя. Отпугивающе посверкивая заиндевелым металлом, костенели тракторы, бульдозеры, тягачи. Непригодные к подобным холодам, омертвели тысячи механизмов и машин. Строители, дорожники, трубоукладчики, буровики, монтажники «тянули» двигатели на себе, заставляя машины крутиться хоть в четверть силы. Иначе — затяжной простой и еле посильные планы и графики — кувырком, а самое благоприятное для обустройства время — мимо…
— И все из-за того, что кто-то там не хочет ни мозгами, ни руками шевелить…
Так сформулировал свое отношение к происходящему Бакутин, глядя прямо в глаза начальнику главка Румарчуку, нежданно нагрянувшему в Турмаган. Румарчук, похоже, и сам был не рад тому, что угодил сюда в кризисные дни. Попав под леденящий душу пятидесятичетырехградусный мороз, он хоть и легко, а все-таки дважды обморозил щеки, волей-неволей вынужден был вмешиваться в ликвидацию аварийных ситуаций и до того вымотался и взвинтился, что, когда Бакутин со злым, неприкрытым вызовом высказался о тех, кто «мозгами не хочет шевелить и шлет в Заполярье дома, машины, технику в среднеевропейском исполнении», Румарчук сорвался.
— Мастера мы разносить да прожектерствовать, — жестким, неприязненным голосом чеканно выговорил он, рубанув воздух сухой, узкой ладонью. — Новая техника не вдруг рождается. Нужен еще и специальный металл…
Сразу уловив, куда нацелен гнев начальника, Бакутин все же не попятился.
— Сюда мы не вдруг свалились. Геологи почти пятнадцать лет топтали здешние болота. Было время приглядеться и примериться. Да и Приобье — не единственный уголок. Чем лучше по климату Норильск? А Магадан? Якутия? Полстраны за Уралом…
Этот зеленый выскочка бесцеремонно подставлял ножку начальнику главка. Такого Румарчук снести не мог и походя прищемил язык задире:
— Не на то энергию тратите, товарищ Бакутин. Вместо обустройства месторождения — критиканство, нелепые наскоки, какие-то утопические прожекты сочиняете…
Перепалка эта вспыхнула в вертолете. Румарчук со свитой и Бакутиным возвращались из Карактеево, где сооружалась первая перекачивающая станция аврально строящегося нефтепровода Турмаган — Иртышск.
Вертолет летел низко над трассой строящегося трубопровода. Вопреки всем инструкциям, допускам и нормативам, трассовики работали. Пробиться через оцепившие Турмаган болота можно было только зимой, и строители дня не хотели да и не могли терять из-за холодов.
Румарчука злило то, что трассовики работали в сложнейших условиях, а он — начальник главка — вместо того чтоб пресечь подобное, делал вид, будто ничего особенного не происходит. Угадав это, Бакутин не развеял мрачное настроение начальника, а взял да и ткнул тому прямо в больное:
— Сюда бы тех, кого вы так старательно оберегаете от критики… — и кивком головы показал на оконце.
А там, внизу, под плывущей тенью вертолета копошились неуклюжие маленькие люди, горели бивачные костры, темными кубиками прилипли к снегу одинокие вагончики с черными гривами дыма.
Ершистость Бакутина прямо-таки бесила усталого, промерзшего Румарчука. Его царапнуло по самолюбию и то, что Бакутин, не ожидая замешкавшегося начальника главка, первым вошел в вертолет и тут же по-хозяйски развалился в нем, скинув малахай с давно не стриженной, не обихоженной седой головы, закинув нога на ногу, и покровительственно-развязный тон, каким Бакутин стал пояснять происходящее под вертолетом. Ну, а последняя фраза Бакутина показалась оскорбительной, хлестнула по нервам начальника главка, и тот взбеленился.
— Не кажется ли вам, товарищ Бакутин, что вы заигрались лихими фразами? Вместо того чтоб мобилизовывать коллектив на борьбу с трудностями, вы трубадурствуете об этих трудностях…
— Думаете, лакировка…
— Извольте молчать, когда говорят старшие! — окончательно вышел из себя Румарчук.
И когда, ошеломленный этим окриком, Бакутин смолк, Румарчук с наслаждением, с упоением, наотмашь, справа и слева принялся его стегать словами — за прошлое, за настоящее, за будущее, чтоб впредь неповадно было, чтоб меру знал и грань чуял. Начальник главка не стеснял себя никакими условностями, выбирал слова повесомей, погрубей и, не глядя, швырял их с явным желанием зацепить больней, ударить посильней, оставить след памятней.
За семь почти бессонных авральных суток Бакутин до основания вымотался. Нежданный налет начальника главка со свитой разом усложнил, обострил трудности. А тут еще непомерно затянувшееся Асино молчание на последнее категоричное «Да или нет?». Все это до предела взвинтило нервы Бакутина, подвело его к той роковой черте, за которой непременен взрыв. Только присутствие Черкасова, всегда заблаговременно угадывающего назревающий взрыв, спасало Бакутина, и не раз, от, казалось, неизбежного рокового столкновения с Румарчуком. Владимир Владимирович умел одной фразой, улыбкой помешать нелепому и безрассудному столкновению начальника НПУ с начальником главка. Но сейчас, заглядевшись в окно вертолета, Черкасов прозевал, не устерег своего подопечного, и едва Румарчук сказал:
— Ваше мальчишеское прожектерство осточертело…
Бакутин взвился:
— Без проектов и заглядов знаете, кому легче живется?
— Знаю. Только не всяк тот революционер, кто революционными лозунгами жонглирует.
— Намекаем? — спросил с открытым вызовом Бакутин.
По тому, как Румарчук вспыхнул, как недобро и гневно сверкнули его глаза, сопровождающие верно угадали начало грозы и поспешили отворотиться к окнам.
— Намеки могут истолковываться по-разному. — Тонкие сухие и блеклые губы Румарчука слегка покривила язвительная ухмылка. — А мне хочется, чтоб вы совершенно определенно и ясно постигли суть. Обком партии передал вашу записку нам и предложил обсудить на коллегии главка. Ваше твердолобое упрямство достойно осуждения. На заседании Центральной комиссии по разработке мы же объяснились…
— Убеждения — не перчатки…
— Давайте без высокопарных фраз и по возможности без эмоций, — предостерегающе сказал Румарчук. — Не то подымемся до таких высот, дойдем до таких обобщений — самим страшно станет…
— Этого не следует бояться, — возразил Бакутин. — Только с высоты общенародных интересов и следует подходить к нашим предложениям. Тогда…
— Тогда, — резко прервал Румарчук, — для демагогов — ни тормозов, ни ограничителей. Разгул. Анархия. — Строгим взглядом пресек попытку Бакутина вклиниться в речь. И по-командному: — Давайте так. Заберите назад вашу записку. Как недостаточно аргументированную. Или придумайте иной, менее шокирующий вас повод. И забудем о ваших предложениях до лучших времен…