— Я, слава Богу, никогда в партии не был, — вставил Буров, разливая вино.
— За что их расстреляли, мать твою? — визгливо кричал Громов, — С кого за все это изуверство спрашивать?
— Мужики, как вы думаете, кто станет чемпионом мира: Ботвинник или Петросян? — перевел разговор на другое хитрый Сайкин.
— A-а, мне наплевать! Русских в шахматы не пускают… — отмахнулся Буров, — Ты вот говоришь, твоих близких расстреляли, а у меня…
— Спорим, что победит Ботвинник? — не унимался Иосиф Сайкин. — Готов поставить на бутылку коньяка…
Ему все-таки удалось увести разговор в сторону: выпили еще по стаканчику, Владимир стал откупоривать последнюю бутылку с сухим вином, Саша Громов, тонко завывая, начал читать свои стихи. Буров с умным видом слушал, даже очки снял, глаза у него стали сразу маленькими и синими. Вадим незаметно встал и, обходя запущенные, с покосившимися металлическими крестами могилы, направился к выходу. Церковь кое-как восстановили, побелили, выкрасили зеленой краской некогда золоченые купола, на звоннице установили небольшие колокола цвета меди с никелем. Из высоких узких окон пробивался свет свечей и лампад — в церкви шла служба.
Вадим свернул к дубовым дверям — они сохранились в целости, даже с резьбой по краям — и вошел из яркого солнечного дня в пахнущий ладаном волнующий церковный мир с золочеными ликами святых угодников и апостолов. Распятый Христос смотрел на него с белой колонны. Негромкий голос длинноволосого, бородатого батюшки монотонно читал молитву. Спинами к Вадиму стояли десятка два верующих, в основном, старики и старухи. Что-то тревожно-сладостное накатило на Вадима, рука сама собой потянулась, чтобы перекрестить лоб, но он почему-то сдержался. Непривычно было все это, да и толком не знал, правильно ли он сложил пальцы. Григорий Иванович всего раз показал ему, как крестятся.
Чем больше всматривался он в выразительное с печальными огромными глазами лицо Иисуса Христа, тем чище и свободнее становились его мысли, уже куда-то отодвинулись непривычные для слуха слова подвыпивших газетчиков, будто расширился мир, в котором, кроме жестокости, нищеты, лукавства и политики существовали такие понятия, как совесть, любовь, смерть, вечность…
6. Аэлита
Они лежали на диване, когда дверь в кабинет от могучего удара ногой с грохотом и треском распахнулась посыпались на пол шурупы от защелки, и на пороге возникла огромная фигура председателя райпотребсоюза Николая Николаевича Петухова. Он был в зеленом кителе с орденскими колодками, такого же цвета галифе и хромовых сапогах. В типичной сталинской форме. Бритая голова его светилась, как матовый шар, от неяркого света настольной лампы под зеленым абажуром, прикрытой Раиной косынкой, лицо его казалось вырезанным из дерева, глаза зловеще блестели. Под стать его росту был и огромный выпирающий живот.
— Я не верил сотрудникам, — загремел он, сделав два шага вперед, — Думал, сплетня… Вот как ты, зассыха, дежуришь в конторе?! На пару с кобелем?! В моем кабинете! На моем диване!
Так еще никто не называл Вадима, он пружинисто вскочил с дивана, подтянул брюки, пуговицы не стал застегивать. Рая, распахнув глазищи, даже не пошевелилась, раздвинутые ноги ее бесстыдно белели. Наконец, будто очнувшись, она запахнула на обнаженной груди кофточку, спустила задранную выше пояса юбку. Белые шелковые трусики предательски висели на валике дивана.
— Вон отсюда, поганец! — метнул на Вадима гневный взгляд Петухов — Чтобы и духу твоего здесь больше не было! Погоди, молокосос, — спохватился он, — Я где-то видел твою рожу… Ты где работаешь? В нашей системе?
— Вы не кричите, дядя, — спокойно сказал Вадим, он не испытывал никакого страха, во всем этом было что-то даже смешное. Почти анекдот. Правда, никто не смеялся, — Без стука врываться…
— Это мой кабинет! - неожиданно взвизгнул тонким голосом Петухов и сжал свои пухлые, но довольно увесистые кулаки. Он еще кукарекает! Каков нахал, а? — Вопрос он обратил самому себе Рая суетливо приводила себя в порядок.
— Чуть не вышибли дверь, продолжал Вадим, быстро всовывая ноги в туфли Шнурки не стал завязывать. Сломали замок… Раз у нас в стране такие трудности с жильем, приходится устраиваться…
— Я тебе сейчас, жеребец, устроюсь! — окончательно озверел Петухов. Лицо его еще больше побагровело, он всей необъятной тушей надвинулся на Вадима. Глаза — два горящих уголька, рот — черная дыра с золотыми зубами. Взлетел огромный кулак и опустился… на край письменного стола. Вадим и всего-то сделал неуловимое движение головой. Настольная лампа подпрыгнула и свалилась на пол. Тоненько зазвенели осколки и стало темно.
— Вы тут, дядя, все разобьете, — ехидно заметил Вадим, продвигаясь к распахнутой двери, из коридора лился тусклый свет. Он падал на порог и часть ковра. Петухов, горой возвышаясь у стола, с изумлением смотрел на свой разбитый кулак. Кажется, он вскрикнул, когда удар его пришелся по столу. Вадиму ничего не стоило заехать снизу в толстый тройной подбородок этой кабаньей туше, но он посчитал это лишним.
— Я сейчас позвоню в милицию! — взвизгнул Петухов, — Какое право ты имел ночью прийти в мой кабинет! И черт знает чем заниматься тут?!
— Все это старо как мир, дядя…
— Какой я тебе дядя, наглец? — Петухову не отказало чувство юмора, — Нашелся, понимаешь, племянничек!
— Как же вас называть?
— Я спрашиваю, как ты попал сюда?
— Неумный вопрос, дядя, — улыбнулся Вадим.
— Опять, дядя! — взревел Петухов.
— Я его пригласила, Николай Николаевич, — вдруг храбро произнесла Рая, — Это… мой жених!
— С тобой мы отдельно поговорим, — метнул на нее гневный взгляд председатель.
— Ну, это явное преувеличение, — пробормотал Вадим, даже не сообразив, что тем самым обидел молодую женщину. Он уже был у двери, когда мраморное пресс-папье гулко ударилось рядом в стену.
— Устроили у меня в кабинете бардак! — снова гремел Петухов. — Завтра же уволю с волчьим паспортом! И девчонку твою выпрут из детсада…
Вадим поморщился:
— Дядя, это не благородно… А я-то всегда считал толстых людей добродушными и не злопамятными…
— Свели себе гнездо, понимаешь! Ночные голубки! — Он снова повернул на короткой красной шее голову-шар к Рае — Паршивая блядюшка, я тебя на панели подобрал… И за все мое доброе такая грязь…
— Придержи-ка язык, Николаша! — вдруг резко одернула своего шефа секретарша, — Чья бы корова мычала, а твоя — молчала… Он подобрал меня, несчастную!
Ты на коленях ползал предо мной, чтобы я работала у тебя. Если не заткнешься, жене твоей все расскажу… Что глаза вытаращил? Ты же ее боишься, как огня! Она сразу же побежит в райком-горком и твоя песенка спета!
— Ах ты, стерва! — выдавила из себя опешившая туша. — Грозишь мне, твоему благодетелю?
— Думаешь, легко выдерживать на себе такую тушу? — уже кричала Рая, — Кабан проклятый! Всю мою жизнь загубил. Ревнует почище любого мужа…
— Чего ты разоралась при этом-то? — сбавив тон, кивнул в сторону Вадима Петухов.
— Вы прямо Отелло, дядя! — не менее его изумленный вспышкой обычно мягкой, улыбчивой Раи, произнес Вадим.
— Уходи, Вадим! — со слезой в голосе выкрикнула Рая, — Мы тут с шефом и без тебя разберемся…
— Ну, разбирайтесь, милые бранятся — только тешатся… — закрывая за собой дверь, сказал Вадим. Дорогу в скудно освещенном изнутри учреждении он знал отлично и через минуту уже вдыхал прохладный летний воздух на другой стороне улицы. Вспыхнул свет на втором этаже — наверное, Петухов включил люстру. Сквозь плотные шторы видна была лишь огромная колеблющаяся смутная тень.
«Надо было промолчать, когда она сказала, что я ее жених… — подумал Вадим, почувствовав раскаяние, — Обидится Рая!».
Он вышел на площадь, в Чистой отражалась стершаяся с одного края луна, узкие облака светились каким-то зеленоватым колдовским светом, весело перемигивались звезды, где-то лениво брехала собака. В Доме Советов светились два окна на третьем этаже. Может, и там дежурная коротает ночь с дружком?..